403
Катерина. Из ада в рай из рая в Ад
1 часть
Соколиная песня.
Аннотация
В 18 веке для России настали трудные времена, в 1768 г. грянула война с Турцией.
Молодая княжна, рожденная в грехе от французского шпиона, насильно выдана замуж за нелюбимого в обмен на свободу. Она борется за любовь к единственному мужчине всей своей жизни – отважному морскому офицеру, с которым злая судьба разлучает ее вновь и вновь. Она познает все: горечь утраты и безмерное счастье, нищету и несметные богатства, славу и позор, будет блистать при дворе и умирать от голода без гроша за душой. Все ради него, единственного, за любовь за любовь которого не жалко и умереть.
ПРОЛОГ
1745 год.
Тройка вороных коней, запряженных в четырехместную карету, мчалась во весь опор, громыхая массивными колесами по ухабистой лесной дороге. На позолоченных дверцах кареты красовался фамильный герб династии Соколовых.
В карете находился граф Сергей Васильевич Соколов, жена его – Мария Петровна и двое сыновей, двенадцати и пяти лет от роду. Женщина и дети испуганно вжались в сидения, граф же наоборот – замер в неестественной позе, словно каменное изваяние, устремив застывший взгляд на бархатную обшивку кареты.
– Сережа… Они нас догонят, нам не удастся скрыться, слышишь?! Нужно остановиться и бежать в лес! – умоляла графиня мужа, с силой прижимая к себе двоих сыновей.
Мужчина посмотрел на ребятишек, а затем перевел взгляд на жену, – на ее заметно округлившийся под зеленым шелком платья живот.
Он сжал челюсти и нахмурил брови.
– Далеко мы с тобой, Маша, не убежим. Нужно спасать детей! Петруша, тормози! – крикнул он в окошко. – Тормози, я сказал!!
– Тпруууууу!
Карета резко остановилась. Женщина и дети в недоумении смотрели на графа. Но он уже принял решение.
– Глеб! – Мужчина посмотрел на старшего сына. – Ты уже достаточно взрослый, чтобы все понимать и позаботиться о себе и о брате. Вы должны бежать прямо сейчас и спрятаться в лесу. Ты меня слышишь?
Мальчик испуганно посмотрел на отца и отрицательно покачал головой.
Графиня поддержала мужа и, хотя глаза ее были полны слез, она твердо сказала:
– Глебушка, так надо. Бери Сережу и бегите! Не возвращайтесь сюда, что бы ни случилось! – Она сняла с шеи крестик и сунула мальчику в руки. – Ну же! Бегите! – Заколебалась, привлекла к себе. – Нет, погодите! – Осыпала обоих поцелуями, перекрестила. – Да хранит вас Бог…
Вдалеке послышалось ржание лошадей и конский топот, земля загудела, затряслась. Преследователи неумолимо приближались. Граф вытащил из-за пазухи сверток и протянул старшему сыну.
– Спрячь эти бумаги, и береги их, сын! Береги, как зеницу ока!
Он поцеловал мальчиков в лоб и вытолкнул из кареты. Маленький Сережа заплакал, протянул ручки к рыдающей матери, но старший брат что-то шепнул ему на ухо, и они что есть мочи побежали вглубь леса, где мощные ели своими увесистыми мохнатыми лапами сразу укрыли их от постороннего взгляда.
Мальчики притаились в дупле, у корней старой, почти высохшей ели; Глеб прикрыл вход хвойными ветками и прижал к себе братишку, закрыв его уши ладонями, чтобы тот не слышал душераздирающих криков, доносящихся издалека. Сам он зажмурился и стиснул зубы, втянул голову в плечи и молился о том, чтобы все это поскорее закончилось. Ему казалось, что еще немного, и он проснется после ночного кошмара. Хоть он и был совсем юн, но понимал, что там, на лесной дороге, происходит нечто ужасное, что-то такое, что изменит их обычную жизнь навсегда. Ему стало страшно, мальчик с трудом сдерживался, чтобы не закричать, не забиться в истерике. Брат прижимался к нему всем своим худеньким, дрожащим тельцем и тихонько всхлипывал, но уже не вырывался. Послышалось несколько выстрелов, и птицы испуганно вспорхнули с деревьев. Еще какое-то время слышались голоса, жуткий хохот. Затем раздался топот копыт, но, к счастью, этот звук удалялся и вскоре стих окончательно. Стало тихо, и эта мертвая тишина показалась Глебу еще более зловещей и пугающей. В ушах шумело, сердечко билось так сильно, что стало трудно дышать. Их не искали, страшные люди в черном уехали. Теперь можно выйти из укрытия и вернуться туда, где они оставили родителей.
Глеб посмотрел на младшего братишку:
– Вот видишь – мы хорошо спрятались, и злые люди нас не нашли.
– Я хочу к маме! – захныкал Сережа.
– Я пойду, надо убедиться, что опасности больше нет. А ты сиди тихо и не высовывайся, я очень скоро за тобой вернусь. А потом мы пойдем домой, я обещаю!
Малыш кивнул и обхватил хрупкими ручонками худенькие коленки.
– Только недолго, а то здесь холодно и страшно…
Глеб крадучись вышел к дороге и выглянул из-за дерева. Карета стояла на том же месте, где они ее оставили. Кучер на козлах склонил голову на грудь, казалось, он спит. Мальчик выбежал из укрытия и радостно крикнул:
– Петруша!
Подбежал к старику и тут же застыл на месте, не в силах пошевелиться от ужаса. В груди Петра зияла глубокая рана, по зеленому кафтану сочилась густая, алая кровь, образовав темную лужу, вокруг которой уже роились мухи. Мальчик отшатнулся, бросился к карете – дверцы распахнуты, внутри никого нет. Он оббежал вокруг и тут же заметил отца. Рот ребенка приоткрылся в немом крике, но мальчик не издал ни звука.
В траве, лицом вниз, лежал батюшка, широко раскинув руки. На его спине, по белой парадной рубашке, медленно расползались три кровавых пятна. Глеб бросился к нему, с огромным трудом перевернул отца на спину и вдруг встретился взглядом с остекленевшими глазами мертвеца, смотревшими прямо в небо. Лицо от беспощадных ударов походило на кровавое месиво. Мальчик отшатнулся, упал на спину, перевернулся, и его вырвало; ребенок дрожал, как осиновый лист. Он попятился назад от страшного зрелища. Наткнувшись на что-то, обернулся и увидел мать… Она сидела, прислонившись к стволу ели, голова ее склонилась набок, а растрепанные волосы скрывали лицо. Обеими руками женщина обхватила свой объемный живот. Глеб подполз к ней поближе, в его маленьком сердечке все еще теплилась надежда.
– Мама! – тихо позвал он. – Мамочка!
Мальчик склонился над ней, убрал волосы с лица и громко всхлипнул – на щеке матери багровел кровоподтек с отпечатком грязной подошвы, а из уголка рта стекала алая струйка крови; глаза матери были устремлены вдаль. Такие родные карие глаза, которые еще недавно с такой любовью смотрели на него… На лице застыла гримаса боли. Мальчик рывком прижал ее к себе и зарыдал.
– Мамочка! Ма-ма! Ма-а-а-ма!
В детском голоске было столько боли и отчаянья! Ребенок раскачивался из стороны в сторону, целовал мягкие русые локоны, которые так любил наматывать на пальцы перед сном, когда мать читала ему сказки… Наконец он успокоился; раздавались лишь жалобные всхлипывания. Мальчик осторожно уложил мертвое тело в траву, дрожащими пальцами закрыл глаза матери. Провел рукой по животу. У него могла родиться сестричка, – так говорил им папа. Снова стало невыносимо больно, и горький комок подкатил к горлу, ему стало трудно дышать. Он взял руки графини в свои и прижался к ним губами. Вдруг почувствовал, что в одной из них что-то есть. Глеб с трудом разжал судорожно сжатые тонкие пальцы матери и извлек пуговицу, поднес ее к затуманенным глазам. На позолоченном металле ясно различались две буквы: «П.В.». Он сунул пуговицу в карман. Когда-нибудь он найдет этого «П.В.»! Найдет и отомстит, а сейчас нужно быть сильным, чтобы выжить и вырастить брата. «Брат!» – волнение охватило все его существо – а вдруг Сережа не послушался и покинул их убежище! Мальчик вспомнил, что пообещал родителям заботиться о нем. Глеб снова взглянул на мать. Теперь он заметил, что на тонкой белой шее остались багровые следы от чьих-то пальцев. Значит, точно – пуговица принадлежала убийце, и мать сорвала ее, когда сопротивлялась. Слезы снова навернулись на глаза, но мальчик мужественно проглотил их. Поцеловал графиню в лоб, сложил ей руки на груди и направился к телу отца. Закрыл покойному глаза и тихо прошептал:
– Я обещаю, что позабочусь о Сереже. А еще клянусь, что когда-нибудь, найду тех, кто это сделал!
Рано утром в деревню Покровское вернулись хозяйские сыновья. Старший нес младшего на спине. Было видно, что он устал и выбился из сил, что ему очень тяжело, но он упорно шел, стиснув зубы. Мальчик на минуту остановился, посмотрел на лазурное небо, но этот взгляд был совсем не детским. Этой ночью юный граф Глеб Сергеевич Соколов перестал быть ребенком.
Тем же утром в поместье Арбенина молодая княгиня разродилась девочкой. Когда бабка-повитуха и ее помощница обмыли и запеленали младенца, обе красноречиво переглянулись. Девочка как две капли воды походила на своего отца. Но не на князя Арбенина, а на француза, который гостил в их доме девять месяцев назад, а затем скрылся в неизвестном направлении.
Когда муж Дарьи Николаевны вернулся домой, и бросился в покои жены прямо в грязной запыленной одежде, все с замиранием сердца ждали его реакции. Павел Владимирович был жестоким, злым человеком, люди ненавидели и боялись его, но все знали, как безумно он любит свою юную красавицу-жену. Спустя несколько минут князь, шатаясь, вышел из покоев; смертельно бледный, он окинул толпу слуг полным ненависти взглядом и скрылся в своем кабинете, где провел взаперти несколько дней.
Через неделю крепостные выловили труп молодой женщины из Ладожского озера. Утопленницей оказалась барыня – Дарья Николаевна…
Свела счеты с жизнью, сердешная, не выдержала позора… Но злые языки говорили, что это князь утопил неверную супругу, хотя доказательств тому не было. Спустя три месяца после похорон Павел Федорович дал свое имя новорожденной – ее окрестили и нарекли Екатериной.
В тот же день, 21 сентября 1745 года, крестили и другую Екатерину. Будущую императрицу всея Руси – Екатерину вторую, Великую.
1 ЧАСТЬ
ИЗ ОГНЯ ДА В ПОЛЫМЯ
1 ГЛАВА
ЗАКЛЮЧЕННАЯ
Утро выдалось не из солнечных – на дворе стояла ранняя осень, по утрам было довольно прохладно, моросил мелкий, колючий дождь и дул пронизывающий ветер.
Сергей Соколов, офицер морского кадетского корпуса, стоял у трапа военного линейного корабля «Енисей», курил табак и с презрением смотрел на толпу заключенных женщин, которых конвоиры выстраивали на плацу, перед отплытием в ссылку, в Архангельск.
Молодой граф поежился от холода и плотнее закутался в военный плащ, задрал голову и посмотрел на небо. Тучи немного разошлись, кое-где просвечивала яркая голубая лазурь; вот-вот покажется солнце. Мужчина недовольно поморщился: ну почему именно ему было поручено выполнить это задание, такое ненужное и унизительное для морского офицера – перевозить заключенных на военном судне?.. И это – вместо того, чтобы отправиться в увольнительную вместе с братом! Хотя он знал, чем заслужил гнев своего покровителя и учителя Наганова, и тут же разозлился сам на себя, вспомнив, что именно натворил не далее, как неделю назад.
Сергей был моряком с самого детства, с тех пор, как помнил себя. Он попал в морскую шляхетскую академию вместе со старшим братом Глебом. По протекции самого Наганова, который был близок с их покойным отцом и похлопотал у Елизаветы Петровны о судьбе сирот. Сергей жил в казармах вместе с братом, который тут же поступил на обучение, и по достижении тринадцати лет и сам стал кадетом. Выучился, дослужился до чина офицера. Но из-за его несносного характера повышение по службе застопорилось. Он был ужасно вспыльчив – загорался, как спичка, отчего часто ввязывался в драки и переделки, и был неизменно дерзок со старшими по званию. Женщины находили его неотразимым, он был их любимцем, и именно из-за них регулярно попадал в неприятные ситуации.
Но в этот раз он перегнул палку – закрутить роман с женой князя Стрельцова, капитан-лейтенанта, да еще иметь наглость вызвать на дуэль несчастного рогоносца, заставшего их с поличным! Поединок не состоялся – о нем донесли Наганову, и горе-дуэлянт просидел в карцере три дня, пока Алексей Иванович хлопотал о переводе Стрельцова в командование другой ротой. Как только Соколов вышел из карцера, то был немедленно вызван в кабинет самого Наганова.
– Унтер-лейтенант Соколов по вашему приказанию прибыл! – Сергей отдал честь и выпрямился по стойке смирно.
Нагаев был мужчиной средних лет, невысоким, полным, с волосами, посеребренными сединой и с добродушным, бородатым лицом. Он любил этого строптивого мальчишку, но за провинности наказывал строго.
– Вижу, вижу, Соколов… Вы давеча снова отличились, но на этот раз все обошлось не только дракой. – Наганов смерил молодого графа суровым взглядом, казалось, способным прожечь непокорного лейтенанта насквозь.
Сергей опустил глаза и шмыгнул носом. Сразу засаднила ушибленная бровь.
– Что же вы молчите, Соколов? Вам нечего сказать в свое оправдание? Вы, впрочем, как и всегда, ввязались в переделку из-за женщины. Но на это раз!.. – Нагаев стукнул кулаком по столу. – На этот раз вы, лейтенант, перешли все границы! Мало того, что вы обесчестили доброе имя Стрельцова, вы еще посмели вызвать его на дуэль прямо у меня под носом! Неужели вы думали, что я об этом не узнаю?!
– Обесчестил?! Да его жена с доброй половиной гарнизо…
– Молчать! – рявкнул Алексей Иванович, не давая закончить оскорбительную фразу. – Молчать же!! Как ты смеешь мне дерзить, наглый мальчишка?! Провинился – молчи! Ты знаешь, что виноват! Ух, если бы не отец твой и не Глеб, гнал бы я тебя в три шеи!!
Нагаев, конечно, лукавил – Соколов был чудесным моряком и очень успешным учеником. Слепо был предан службе, родине и товарищам по оружию.
– Виноват, ваше сиятельство! – пробормотал юноша.
Нагаев смягчился, но напускная строгость не сходила с его лица.
– Управы на вас нет, оболтусов! Шатаетесь без дела, вот и беситесь!
– Ваше сиятельство, мы вот уже несколько месяцев сидим без дела… Женщин в глаза не видели!
– Будет тебе дело, Соколов! Тебе, твоему брату и Воронову. Завтра нужно будет снарядить «Енисей» – отправитесь в Архангельск. Повезете политических и особо опасных преступниц, заговорщиц. Ясно?! Это дело государственной важности! Они должны прибыть в указанное место в указанное время, и именно ты будешь отвечать за них головой.
Соколов покраснел от злости.
– И это – задание морскому офицеру? Быть конвоиром у баб?! У воровок? Убийц? Заговорщиц?
– Обсуждению не подлежит! Ты и твои «секунданты» выполните это задание, а потом посмотрим, что с вами делать дальше…
– Мы хотим воевать!
– Навоевался уже! Да так, что стыдно смотреть на тебя. Вон с глаз моих! Поговорим, когда вернетесь. Вот как переведу тебя в эскадру графа Орлова… Чертовски ты надоел мне, Соколов!
Сергей вздрогнул от неожиданности, и радостно забилось сердце.
– Я? К Алексею Григорьевичу?!
На его лице читался искренний восторг: эскадра графа Орлова – это прямая дорога в будущее. Это сражения, дальние плавания, а так же возможность бывать при дворе во время длинных отпусков.
– Ступай, ступай! Выполнишь задание, и поговорим.
…Из мечтаний его вывели крики конвоиров.
– Так, по одной поднимаемся по трапу. По одной я сказал! Не толкаться, все успеете! Разговоры прекратить!!
Сергея передернуло от отвращения. Вот они, отбросы общества, без лица и без имени. Скоро они канут в небытие в далекой ссылке.
Женщины болтали, некоторые смеялись, грязно ругались, кто-то плакал, – их было не больше двадцати. Все одеты в коричневые платья из грубого сукна, серые платки и обветшалые, старые тулупы, побитые временем и молью.
Внезапно подул ветер, и Сергею вдруг показалось, что среди этих серых голов в арестантских платках словно золото блеснуло. Это порыв ветра сорвал платок с головы одной из заключенных. Ее волосы огненно полыхнули в серой массе, засияли. Все стихли и зачаровано смотрели на это чудо. Из-за туч выглянуло солнце, и волосы девушки засверкали сильнее, ярче, словно споря с самим солнцем. Первым опомнился рыжий конвоир, он поднял платок заключенной и дернул ее за локоть
– Быстро голову накрой! Опростоволосилась тут… Там тебе вмиг патлы повыстригут, чтоб живность не завелась!!
Он громко заржал своей шутке. Девушка захохотала вместе с ним звонким, переливчатым смехом, а потом плюнула рыжему в лицо. Женщины заулюлюкали, а конвоир дернул бунтарку за волосы и замахнулся.
– Ах ты, ведьма! – Еще миг, и его тяжелая, здоровенная ручища обрушится на золотистую головку заключенной… Но в этот момент запястье перехватила другая рука и сильно сжала.
– Прекратить немедленно!
Конвоир метнул на Сергея злобный взгляд.
– Я не позволю насилия на этом судне! Ни я, ни капитан этого корабля! Я командую этой операцией, и именно я распоряжаюсь заключенными. Без моего ведома здесь не происходит ничего. Кому не нравится, может сойти на берег!
Их глаза встретились, и рыжий, не выдержав, отвел взгляд и отдернул руку; ткнул платок в руки заключенной. Девушка даже не обернулась, она подняла головку и уставилась на Сергея. А он от этого взгляда, казалось, рухнул на бешеной скорости вниз, с огромной высоты. И сердце вдруг замерло, пропустило несколько ударов и забилось с такой силой, что, казалось, сломает ребра. На своем веку он видел предостаточно женщин, – очень красивых и просто хорошеньких, но ни одна из них не ослепляла настолько, что хотелось зажмуриться.
Эта же смотрела на него огромными, миндалевидными глазами цвета полевых васильков или лазурного неба весной под гордо изогнутыми бровями. Маленький курносый носик, чувственный, пухлый, алый рот с капризно изогнутой, словно бы сердечком, верхней губой. Остренький подбородок, треугольное кошачье личико. Золотые волосы в сочетании с нежной ослепительно-белой кожей делали ее похожей на ангела. На лице этой женщины-ребенка, юном и соблазнительном, не читалось страха; дерзко и с вызовом смотрела она на лейтенанта, гордо вскинув головку в ореоле вьющихся волнами роскошных волос.
Соколов судорожно сглотнул слюну. В горле резко пересохло. Девушка ловко повязала платок на голове и поднялась вверх по трапу. Сергей проводил ее глазами, полными восхищения. Казалось, что на ней не было грубого мешковатого платья и стоптанных арестантских башмаков – такой легкой была ее походка. Соколов почувствовал, как его спина покрылась бусинками пота, несмотря на прохладу. Об инциденте уже все забыли, заключенные успели подняться по трапу и за ними медленно, лениво поднимались конвоиры.
Сергей удержал одного из них.
– Кто это? – хрипло спросил он и откашлялся. – Кто она, эта девушка с золотыми волосами?
– А-а, эта красотка? Катька Арбенина! Та еще ведьма. А хороша… Правда, ваше сиятельство?.. Ух, как хороша! Дьявол в ангельском обличье. Политическая она – отец заговорщик, расстрелян… И она туда же!
– Политическая? Не воровка? Не шлюха?
– Эта? Да нет! Наверное… Хотя, рано или поздно они становятся и тем и другим. В ссылке жизнь не сладкая, а голод не тетка. С таким симпатичным личиком не пропадет! Будет ублажать какого-нибудь начальника… Видели, та еще бестия!
Сергей поднялся по трапу следом за ссыльными. Глеб Соколов, капитан корабля, дал команду к отплытию. А сердце лейтенанта продолжало колотиться с той же силой. Он посмотрел в толпу женщин, но той, которую искал глазами, не увидел. Женщинам выдали набитые соломой тюфяки и казенные суконные одеяла. Разместили их на верхней палубе, предварительно растянув навес из парусины – от дождя и ветра. Матросы то и дело сновали по палубе и с интересом поглядывали на женщин, которые появились так внезапно, да еще и в таком количестве. Соколов последовал в свою каюту. Но, даже оказавшись внутри помещения, наедине с самим собой, он все равно так и не смог расслабиться. Мужчина снял плащ, а в ушах до сих пор стоял ее смех. Сергей словно вновь увидел то лицо, потрясающие голубые глаза… «Что со мной происходит, черт возьми?!» Мужчина тряхнул головой, желая избавиться от наваждения; сел за маленький деревянный столик, налил себе рюмку водки и залпом выпил. Слегка поморщился.
Внезапно в дверь каюты постучали, а затем она с грохотом распахнулась. На пороге стоял брат Глеб, а с ним Андрюха – друг детства. Оба ввалились в каюту и грузно сели на койку. Глеб посмотрел на брата и хлопнул его по плечу.
– Привет, дружище!
– Серега. – Андрей наклонился в сторону друга. – Ты видел, сколько дам к нам пожаловало?
Андрей Воронов – рубаха-парень, не один пуд соли был съеден вместе, когда они были еще детьми. Отец его погиб на войне, когда мальчику был год от роду, а мать скончалась от чахотки двумя годами позднее; вот и остался он на попечении брата матери – горького пьяницы и игрока. Дядя же проиграл все свое и Андреево имущество в карты, после чего отправил юношу учиться. Андрей подружился с Соколовым старшим и взял под свое шефство младшего. Здоровенный детина, метра под два ростом, широкий в кости, огромный, как столетний дуб, весь покрытый светлым пухом, словно шерстью, волосы цвета соломы, белые брови и борода, – эдакий Илья-Муромец. Он был удивительно добр, мягкосердечен и предан друзьям всей душой. Правда, он не отличался хитростью и умом, но все это искупила его, поистине исполинская, сила. И за эту силу его боялись и уважали. Правда, за глаза хоть и называли часто «Большой белой вороной», да в глаза не смели – кулак у Андрея был огромным, как молот, и бил не слабее оного. И пусть к врагам он был равнодушен, друзьям был предан, словно сторожевой пес.
Сергей посмотрел на брата – похож на него самого: такие же черные волосы и смуглая кожа, но глаза светло-серые, тело крепкое, мускулистое, – не худощавое, как у Сергея, а привыкшее к ежедневным нагрузкам тело солдата с прямой спиной, мускулистыми ногами, крепкими руками с мозолями на ладонях. Характером он отличался от брата кардинально. Соколов-старший был холодным и расчетливым прагматиком, в чем-то даже циником. Он всегда был спокоен, рассудителен и уравновешен, на риск шел в самых крайних случаях, только взвесив все «за» и «против». Брата, как и друга, он любил сильно и преданно и чтил только три важных правила в жизни, которым и учил Сергея: никогда не предавать Родину, никогда не предавать друга, никогда не щадить врага. Эта его рассудительность зачастую, словно холодный душ, остужала горячие головы Андрея и Соколова-младшего.
– Эй, приятель, ты что – заболел? Я говорю: красотки тут у нас есть очень даже ничего… – Андрей потер свои огромные ручищи.
Сергей вяло улыбнулся.
– Пошли играть в карты с матросами, а вечером выберем по бабе. Я думаю, барышни возражать не будут!
– Наганову это не понравилось бы, – сказал Глеб с напускной строгостью. – И мне – тоже. Я, как капитан этого судна, должен следить за порядком, а не разводить на борту бордель. Насчет игры в карты не возражаю, хотя не помешало бы соблюдать субординацию.
– Да ну тебя, Соколов, вечно ты все портишь! Отбрось формальности, ты прежде всего друг, а уже потом – капитан. Кто играет в карты втроем? Ну, не будь занудой!
Сергей откинулся на спинку стула.
– Не хочется мне ни по бабам, ни в карты.
– Ну, как знаешь, а мы пошли. Мне вот, так очень даже хочется! Это ты скоро при дворе выберешь себе любую, а мне еще тут куковать и куковать без баб, без ласки. Пошли, ворчун, выберешь себе одну из красавиц.
Андрей подмигнул Глебу.
Тот пристально посмотрел на брата, словно вопрошая того взглядом «что случилось?». Сергей показал глазами, что все нормально, но осталась уверенность, что брат не поверил. Глеб слишком хорошо его знал, но всегда был тактичен и в душу никогда не лез. Знал, что Сергей все расскажет сам, если сочтет нужным.
Соколов крутился на узкой койке, не в силах уснуть. Он никак не мог выкинуть эту женщину из головы. Никогда с ним не происходило ничего подобного, никогда женщина не волновала его столь сильно. Стоило закрыть глаза, и перед ним опять возникал ее образ.
Лейтенант рывком поднялся с постели. Ему захотелось увидеть ее снова. Прямо сейчас.
Граф накинул плащ и вышел на палубу. Дул сильный, холодный ветер, корабль кренило из стороны в сторону. Женщины сбились в кучу на тюфяках и спали. Конвоиры совсем потеряли бдительность, один отсутствовал, а другой звонко храпел на своем стуле, сжимая в руках пустую бутыль. Несмотря на масляные фонари, в полумраке невозможно было разглядеть хоть что-либо. И тем более ее среди спящих вповалку женщин.
Вдруг на его плечо легла чья-то рука. Он резко обернулся, успев при этом вытащить из ножен шпагу. Скрежет металла нарушил тишину. Но Сергей тут же вернул ее обратно и тихо выругался. Перед ним стояла Златовласка, она звонко засмеялась.
– Испугались? А говорят, что моряки – самые смелые люди на земле.
Соколов схватил девушку за руку чуть повыше локтя. И от этого прикосновения его лоб покрылся капельками пота. Он строго посмотрел на девушку.
– Что ты здесь делаешь, а? Вас что, на ночь не сковали?
Девушка сморщила свой маленький курносый носик, сунула руку в карман и, достав оттуда связку ключей, покрутила им у самого носа офицера. Сергей быстрым движением вырвал у нее ключи.
– Я хотела вас поблагодарить. За то, что вы сделали для меня сегодня. Вы чуткий, добрый человек. Спасибо вам! И верните ключи этому пьяному оболтусу.
Она хотела уйти, но Сергей, поддавшись порыву, схватил ее за плечо.
– Не бойтесь, не убегу! – насмешливо сказала девушка. – Бежать-то некуда!
Его пальцы послушно разжались, и Златовласка пошла в сторону спящих подружек по несчастью.
– Катя!
Та обернулась, удивленная, что ее позвали по имени.
– Есть хочешь?
Сергей, не отрываясь, смотрел, как она без стеснения и жеманства поглощает вареную картошку с солониной и ржаным хлебом – невиданная роскошь на военном судне. Половину ломтя девушка сунула в карман драного тулупа.
– Мммм, как же вкусно! Сто лет не ела ничего подобного!
Снедаемый совсем иным голодом, он следил за ней взглядом – за ее жестами, словами… Любовался ее волосами, заплетенными в толстую, тяжелую косу, лежащую на ее правом плече и опускавшуюся ниже пояса. Ему до боли захотелось потрогать их, притянуть девушку к себе и почувствовать ее аромат. Но – не посмел. Он, искушенный любовник, такой желанный для многих женщин, соблазнивший на своем коротком веку бесчисленное их количество, не мог прикоснуться к заключенной! Хотя, она совсем не походила на простолюдинку – слишком прямо держит спину, слишком гордая для холопки.
– Кто ты? Откуда? Как оказалась среди них? – Он заглянул ей в глаза, ожидая ответа.
– Слишком много вопросов, вам не кажется? – Девушка кокетливо склонила головку набок.
– Нет, не кажется. Мне хочется что-что знать о тебе, – ответил граф.
– А какая вам разница? Вам, разве, не все равно?..
Сергей встал из-за стола и подошел к шкафчику у койки.
– Ты будешь пить? – Он достал бутылку вина.
– Да!
Она произнесла это прямо у его уха, и мужчина вздрогнул от неожиданности. Он резко обернулся и встретился с ней взглядом. Несколько секунд они смотрели друг на друга; ему ужасно хотелось ее поцеловать, и не просто поцеловать, а завладеть ее губами алчно, жадно, словно голодный зверь. Его дыхание участилось, задрожали руки, сжимающие бутылку и два бокала. Девушка смотрела на него, не отрывая взгляда, и на миг ему показалось, что в ее зрачках плещется пламя страсти. Он непроизвольно потянулся к ее губам. Но девушка сделала предостерегающий жест рукой, и он отпрянул от нее, как ошпаренный, сгорая от стыда за то, что позволил себе такую вольность.
– Наверное, вы решили развлечься со мной? Думаете, заключенная на все согласится за кусок хлеба? Что же вы вдруг оробели? Давайте, берите меня, я ведь не имею права сопротивляться, не так ли? Это приравнивается к бунту, так? Вы будете вправе повесить меня на грот-мачте или где там у вас казнят провинившихся. Ведь это вы – капитан корабля?
И она нагло подставила ему губы. Диким усилием воли Соколов заставил себя успокоиться. Он отвернулся, униженный ее словами, принялся откупоривать бутыль с темно-красной жидкостью.
– Простите. Я, видно, перегнула палку…
Ее рука легла на его руку, и он замер – снова окаменел, не в силах оторвать от нее взгляда, судорожно проглотил слюну. Никогда в жизни он еще не был так пленен женщиной, никогда не желал с такой силой. Да что и говорить, рядом с ней он чувствовал себя, словно школяр на первом свидании.
– Что ж вы застыли? Наливайте!
Она улыбнулась, и ему вдруг стало так хорошо, так легко на душе; он вдруг забыл, что она заключенная, осужденная на пожизненную каторгу. Заговорщица, угроза его родине и императрице, которой он присягнул в верности.
– Зачем вы вчера вмешались? – тихо спросила девушка и пригубила вино. – Ведь я ничто для вас. Вы офицер и дворянин, наверняка с титулом… Что вам до меня? До нас?
Сергей быстрыми глотками осушил бокал. Его трясло, как в лихорадке, ему казалось, что он способен наброситься на нее, словно монстр, растоптать, порвать на ней одежду. Буря страсти не поддавалась описанию, и ему стало страшно от своих темных желаний. Такого он не мог допустить, нужно было немедленно убрать ее подальше отсюда, не видеть и не слышать.
– Ты права, мне нет до тебя никакого дела. Так что ты можешь идти. Не знаю, зачем я тебя позвал.
Он отошел от нее на безопасное расстояние и сделал жест в сторону двери.
– А мне кажется, что знаете.
И она снова приблизилась к нему. Руки девушки легли ему на плечи. На секунду в его голове пронеслась мысль, что его соблазняют. Но зачем? Разве она не понимает, как рискует? Одна, с мужчиной, который обладает достаточной властью, чтобы воспользоваться ее положением.
– Еще никогда и никто не делал для меня что-то просто так. Я не хочу быть неблагодарной.
Ее соблазнительные губки приоткрылись, сверкнул ряд жемчужных зубов. И ему подумалось, что для простой заключенной у нее слишком здоровые белые зубы. Она похожа на ангела, падшего и такого желанного. Ведь он мужчина, зачем она испытывает его терпение?!
– Ты хочешь со мной расплатиться за услугу?
Он удержал ее за плечи. Она кивнула и приблизила свои губы к его губам.
– Ну же, обнимите девушку, когда она сама об этом просит.
Пол словно закачался у него под ногами. Он привлек ее к себе с такой силой, что у девушки подогнулись колени. Он посмотрел ей прямо в глаза своими горящими глазами, ненавидя себя за слабость.
– Мне не нужны твои подачки, – хрипло сказал он. – Если я и возьму тебя, то только тогда, когда ты сама этого захочешь. Уходи. Я не беру женщин за плату. Я поступил бы так по отношению к любой. Продажные особы мне претят.
И он оттолкнул ее, притом довольно грубо.
– Ха, побрезговали?! Что ж, дело ваше, барское… Дважды предлагать не буду!
И она пошла к дверям, Сергей двинулся за ней.
– Подожди, я провожу. Если конвоир увидит, как ты разгуливаешь по палубе, тебя запрут в трюм. Я не капитан корабля, я его помощник, и помочь тебе не смогу.
Она пожала плечами.
– Мне все равно. Лучше умереть в трюме, чем отправиться на каторгу, на потеху тамошним солдатам. Я не выживу там, понимаете? Лучше смерть, здесь и сейчас!
И она вдруг вцепилась в рукав его мундира. Он увидел отчаянье в ее глазах. На секунду представил ее в объятиях пьяных солдафонов и сжал кулаки.
– Лучше с вами, чем с ними…
– За что тебя осудили?
Он не пытался убрать ее руку, хоть и испытывал пронизывающее возбуждение от прикосновения ее холодных пальчиков.
– Я не такая, как они. Вы должны мне верить!
– Расскажи мне, и я постараюсь!
– Я не могу, это не только моя тайна! Я не воровка и не убийца, и уж тем более – не заговорщица, как написано в моем деле. Может быть, я такая, как и вы, просто обстоятельства сложились так, что теперь я среди них!
Она казалась такой искренней, глаза светились мольбой о помощи. Еще несколько секунд, и он пропал. Сергей небрежно сбросил ее руку, все заходило слишком далеко.
– Идем, нам не о чем с тобой говорить. Даже то, что ты здесь – и это не по уставу, а на такие уговоры я и подавно не поддамся. Прости, но я не верю ни единому твоему слову, на твоем месте любая говорила бы именно это. У меня нет причин думать иначе.
Девушка отшатнулась от него.
– Ну и черт с вами. Не верьте!
Она вышла из каюты быстрым шагом. Сергей пошел за ней, все же опасаясь гнева рыжего конвоира. Но ничего не произошло, тот храпел по-прежнему. Девушка легла на тюфяк и демонстративно отпихнула маленькой ножкой кандалы.
2 ГЛАВА
КНЯЖНА АРБЕНИНА
Сергей проспал долго, а открыв глаза не сразу смог понять, который теперь час. Судя по солнцу, время близилось к полудню. Он вскочил с койки, умылся холодной водой из умывальника и быстро накинул мундир. Вышел на палубу и осмотрелся – было странно находиться на военном судне в полном бездействии. Соколов подумал о девушке и испытал легкое волнение. Тронул карман, куда вечером положил ключи, но их там не оказалось. «Вот чертовка», – подумал он. Катя украла их в порыве «искренности», когда схватила его за рукав. Улыбка заиграла у него на губах.
Он посмотрел на ссыльных: женщины стирали вещи матросов, напряжение спало. Конвоиры больше не сновали с угрюмыми лицами – здесь они могли расслабиться, не опасаться побега. Один из них курил трубку и читал потрепанную книжонку, другой болтал с одной из заключенных. «Наверняка, флиртует», – подумал Сергей, когда тот отвел девушку в сторону. Он не видел лица заключенной, зато была видна довольная физиономия конвоира. Того самого, рыжего. Заключенная явно заигрывала с ним, потому что свинячьи глазки, заплывшие жиром, сухо блестели, и он внимал каждому ее слову, как ребенок. Потом он протянул руку и осторожно, любовно снял с нее платок. Сергей поперхнулся табачным дымом. Золотая коса упала на серый тулуп и засверкала на солнце, огромная лапища рыжего, – на этот раз нежно, погладила золотую головку, погружая в волосы всю пятерню. Офицеру показалось, что в этот момент в его сердце впились тысячи маленьких заноз. Ну, вот и доказательство, что он был прав! Теперь эта девка соблазняет охранника. Мужчине до смерти захотелось услышать, о чем они говорят, и что она плетет этому дураку, который внимает ее речам, словно ангельскому пению. Но из-за шума волн и щебетания женщин до него доносился лишь ее смех. Мужик хотел привлечь девушку к себе, но Катя ловко увернулась и довольно громко промурлыкала:
– Не сейчас, милый, вечером!
Это было все, что он услышал. Девушка сразу смешалась с серой толпой, и он потерял ее из вида. Соколов быстрым шагом пошел к каюте брата, яростно отчеканивая каждый шаг. Да и чего еще можно было ожидать от такой, как она? Им овладело горькое разочарование и гнев на себя самого за то, что на миг вознес ее на пьедестал невинно осужденной мученицы. Все, нужно выкинуть из головы эту девку во чтобы то ни стало!
Глеб с Андреем сидели за очередной партией карточной игры, каюта насквозь пропахла табаком, на столе стоял графин с водкой и две рюмки.
– О, Серега! Здорово! Выглядишь, как после перепоя…
Андрей почесал за ухом и отложил карты в сторону крапом вверх.
– Не хочу я с тобой играть! – Он обиженно посмотрел на Глеба – тот торжествующе улыбался. – Ты все время выигрываешь! – Обернулся к Сергею. – А ты мне не нравишься… Уже второй день ходишь мрачнее тучи! Посмотрел бы на себя: круги под глазами, волосы дыбом… А ты не увлекся ль случайно одной из наших серых птичек?..
Сергей невесело улыбнулся
– Еще чего не хватало! А ну-ка, налейте мне… Я сейчас отыграюсь за тебя, Ворона!
«Увлекся? Не знаю, черт побери, со мной творится что-то неладное… Я чувствую себя полным идиотом!» От мысли, что кто-то мог вот так просто касаться ее волос, ему хотелось все ломать и крушить.
– Ты чертовски плохо выглядишь, старина. Тебя явно что-то гложет… Что-то, о чем ты не хочешь с нами говорить. Что ж, это – твое право, и мы его уважаем.
Глеб сказал это с укоризной, чувствовалась обида на скрытность брата. Обида на недоверие, которое они с Вороновым не заслужили. Но разве мог он сказать им правду – что потерял голову из-за девки? Презренной заключенной, которая без капли стыда предлагала себя сначала ему, а затем рыжему конвоиру. Он сам себя презирал за это чувство и боялся признаться друзьям. А что, если затащить ее к себе и взять то, что она так любезно ему предлагала? И плевать на ее чувства, и на мнение друзей, на условности и на пропасть между ними…
– Черт возьми, Серега, да ты совсем нас не слушаешь!
Он заметил, что брат и друг пристально на него смотрят.
– Мы разговариваем с тобой, а ты молчишь и смотришь в одну точку, как истукан.
– А я сейчас возьму и вытрясу из него правду. И не будь я Воронов, если он нам не скажет, что его гложет!
Андрей угрожающе поднялся с койки.
– Мне просто грустно от мысли, что нам придется расстаться – я ведь рассказывал вам о нашем с Нагановым последнем разговоре.
– А мне, – сказал Глеб, – кажется, что у твоей грусти волшебные золотые волосы и синие глазки. Тут кто угодно затоскует. Впрочем, запомни – мы не осудим, мы поймем!
В этот момент на палубе послышались крики женщин, возня, конвоиры что-то орали, но их голоса тонули во всеобщем хаосе, одна из женщин кричала громче всех и словно бы от боли.
Трое мужчин выскочили из каюты, выхватив шпаги из ножен.
– Что, черт возьми, здесь происходит? – рявкнул Андрей своим громовым голосом.
Все заключенные стали в круг, растопырив свои необъятные коричневые юбки, и не давая никому приблизиться – ни конвоирам, ни матросам, ни офицерам.
За их спинами слышались страдальческие стоны и крики.
– Да что же это такое творится? Совсем бабы очумели! – выкрикивали конвоиры, бегая из стороны в сторону в совершенной беспомощности и растерянности.
– Расступиться сейчас же! – грозно, но спокойно сказал Соколов-младший и направил шпагу на одну из заключенных. – Иначе я сочту ваше поведение за бунт. Думаю, многие из вас знают, чем заканчивается бунт на корабле для бунтовщиков. Клянусь, что проткну вот этой шпагой каждую, кто мне помешает! И это будет по закону, потому что на этом судне закон – это мы! Остальные сядут в трюм на одну воду, вместе с бортовыми крысами, – изобилие этих тварей в недрах этого судна я вам гарантирую. Эй, ты! Да-да, ты! А ну, пошла вон!
Женщина попятилась, за ней и все остальные. Соколов прорвался внутрь круга и тот снова замкнулся за ним. Мужчина замер. На тюфяках лежала женщина. Подол ее платья был задран до пояса над огромным, вздувшимся животом, за который та держалась обеими руками. Она была молода и довольно привлекательна, но страдания исказили ее черты. Голова женщины металась из стороны в сторону, губы были искусаны до крови, на лице испарина, она выла, словно раненое животное. Между ее широко разведенных ног сидела Катя, ее лицо тоже покрылось потом и раскраснелось, она держала ноги женщины и что-то тихо говорила той. Затем обернулась и посмотрела на Соколова взглядом, полным отчаянья.
– Господи, да что вы так смотрите?! Неужто совсем нас за людей не считаете?! Ни капли сострадания в вас нет! Рожает она. Прикажите вашим солдафонам убраться! Если вы не в состоянии предоставить ей условия, ради Бога – не мешайте! Или лекаря позовите!!
Женщина снова пронзительно закричала. Сергей подумал ровно секунду.
– Так, мне все понятно. Я отнесу ее в свою каюту. Будут вам условия. Лекарь не может сейчас оказать ей помощи… «Напился вчера, скотина… Всыплю ему по первое число!» – додумал офицер про себя.
Девушка даже не посмотрела на него, ни слова благодарности не сказала. Хотя по уставу он не имел права так поступать.
– Варюша, милая, мы отнесем тебя в теплое место. Врача там, конечно, нет, но зато есть чистые простыни и горячая вода. Слышишь, все будет хорошо! Я не раз видела, как моя нянька принимает роды, я позабочусь о тебе.
«Нянька? Откуда у простолюдинки нянька?» Сергей в недоумении посмотрел на девушку, но та была занята роженицей, которой явно было уже наплевать, где она находится.
– Она не дойдет сама, ее нужно отнести, – сказала Катя, не глядя на лейтенанта.
Сергей подхватил несчастную на руки. Было нелегко, Варя оказалась довольно полновата, кроме того, при каждой схватке она извивалась и больно вцеплялась ему в шею. На помощь пришел Воронов, он подхватил роженицу как пушинку и понес к каюте Сергея. Глеб схватил брата за рукав и тихо прошипел:
– То, что ты затеял, может закончиться для тебя неприятностями!
– Плевать, пусть только попробуют донести! Я не могу бросить женщину вот так, без помощи, – возразил Сергей
– Ты знаешь, о чем я! Ты это делаешь не из жалости к роженице, – хоть я и не сомневаюсь в твоем благородстве, брат, сейчас ты хочешь произвести впечатление на эту рыжую, строптивую бестию! Мне не нравится, как ты смотришь на нее.
Соколов-младший осторожно убрал руку брата и тихо ответил.
– Мы потом об этом поговорим!
Наконец-то они добрались до каюты, и Андрей положил женщину на койку. Он тут же ушел, – не переносил криков боли и чужих страданий, а уж женские слезы и подавно. Сергей остался, чтобы не прослыть трусом, хотя был смущен и напуган. Не мужское это дело – присутствовать при родах. В душе у него бушевал гнев на конвоиров. В табеле с именами заключенных должно быть указанно о больных и уж тем более – о беременных. Тогда бы он не дал лекарю вчера так набраться или же заставил бы его постоянно осматривать пассажирку на сносях.
– Не стойте столбом, ваше сиятельство! – Девушка оторвала его от размышлений. – Будете помогать, одной мне не справиться! Нагрейте побольше воды, несите чистые тряпки или повязки, – все, что найдете. – Обернулась к роженице и погладила ее по голове. – Тише, Варюша, тише, тебе надо попить. – И, снова обернувшись к лейтенанту, сказала: – Дайте воды! Ну же, что вы замерли?! Несите то, что я попросила!
Соколов сунул ей в руку флягу с водой и пошел выполнять поручения.
– Варя, успокойся. Постарайся дышать ровнее, глубже. Я знаю, что тебе очень больно, но мы переживем эту боль вместе, ведь ты не одна. Думай о хорошем, о малыше, которого тебе подарил Иван перед тем, как покинул этот грешный мир. Он был бы рад увидеть сына, но болезнь скосила его… А ты выжила, сам Бог тебя уберег. А ведь это, Варенька, настоящее чудо!
– Откуда ты знаешь, что это – мальчик? – Женщина немного успокоилась.
– А как же иначе? Только мужчины доставляют нам столько страданий.
Девушка ласково улыбнулась и погладила роженицу по щеке.
– Катенька, ты ангел, посланный мне Богом, чтобы помочь искупить грехи.
Сергей только что вернулся и застыл в дверях, молча взирая на золотоволосую колдунью и слушая, о чем они говорят.
И вдруг роженица вновь взвыла, заскрежетала зубами.
– Варя, это потуги. Тужься, ребеночек вот-вот появится, помоги ему! Давай же, будь умницей, скоро это все закончится!
Теперь Соколов видел ее совсем другой. Заботливой, нежной. Она восхищала его своей храбростью, своей добротой. Смелая, дерзкая, и в то же время – нежная и ранимая, не похожая ни на одну из женщин, что ему доводилось встречать. Только ей удалось разжечь в нем такую бурю эмоций, совершенно противоречивых друг другу.
– О, боже мой! – стонала несчастная. – У меня ничего не выходит. Он перестал шевелиться, что-то не так… Не так, Катя! Мне страшно!!
– Помогите мне, лейтенант, не стойте там, подойдите! Да отбросьте вы ваши приличия, неужто девку голую ни разу не видели? – Она притянула его к себе за руку.
– Вы должны заменить меня здесь, на этом месте, и держать ее за ноги, пока я буду помогать ребеночку протолкнуться. Если мы ничего сейчас не сделаем, это плохо кончится. Скажете мне, когда появиться головка.
Соколов отрицательно помотал головой. Им овладело естественное смущение, кровь прилила к щекам.
– Трус!! – Зашипела на него девушка. – Да вы же просто жалкий трус! Если вы мне не поможете, малыш погибнет, а ее мне придется резать, чтобы достать тело ребенка! От этого она, скорее всего, умрет. Хотите жить с этим? Хотите взять это на свою совесть?!
– Ладно, черт возьми, ладно!!
Сергей сел между ног женщины и крепко зажмурился. Катя взяла его руки и положила на колени роженицы.
Он глубоко вздохнул – ради этого прикосновения, да хоть к черту лысому на рога!
Катя свернула простыню в жгут и подошла к Варе.
– Варюша, ребеночек устал, ему очень тяжело, нужно помочь ему протолкнуться, иначе он может погибнуть. Будет больно, очень больно, но ты потерпи и постарайся тужиться со всей силы, когда я надавлю на живот. Ты готова? Давай!
Каюту сотряс нечеловеческий вопль, такой пронзительный, что Сергею показалось, что он оглох, в ушах зазвенело.
– Откройте, черт возьми, глаза! – закричала Катя. – Они мне нужны, ханжа несчастный! Вы должны мне сказать, если появиться головка! Варя, давай!!
Женщина зарычала, захрипела, и Сергей увидел, как между ее ног изнутри самого женского естества показался темный пушок.
– Я вижу ее, вижу! Вижу! – закричал он.
– Варя, ну, еще разок! А теперь замри, дыши ровно и спокойно! Как только выйдет головка, можно будет опять! – Лоб девушки покрылся каплями пота, она прикусила губу, на лице читалась тревога.
– Есть головка, я держу ее! – с восторгом закричал мужчина. Катя подбежала к нему, оттолкнула и заняла его место.
– Давай, Варюша, в последний раз! Вместе!
Соколов смотрел на свои дрожащие, окровавленные руки и думал, что ему посчастливилось прикоснуться к одному из величайших чудес природы. Раздался пронзительный плач младенца.
– Это мальчик, как я и говорила! Ах ты, толстый карапузище! Ну, ты нас и помучил! Эй, моряк, у нас получилось! Несите нож!
Сергей подал ей свой острый, как бритва, кортик.
Через несколько секунд пуповина была перерезана, девушка прочистила ротик младенца и запеленала его, ласково воркуя.
– Смотрите, моряк, чудо какое! Без вас мы бы не справились…
Соколов с опаской взглянул на розовое, сморщенное личико, – малыш часто моргал и щурился, причмокивал крошечными губками. Катя протянула его матери.
– Корми своего мужичка, Варя. Поздравляю тебя! Как сына-то назовешь?
– А как зовут их сиятельство? Так и назову! – боль наконец-то отпустила несчастную, а при виде малыша на лице ее отразились все те чувства, которые природой заложены в женщине и проявляются, когда она становится матерью.
– Сергей Сергеевич Соколов, Варя. Я буду рад, если ты назовешь своего сына моим именем.
– Да хранит вас Бог! Если бы не вы…
Катя мыла руки у раковины, а Сергей стоял позади нее, переминаясь с ноги на ногу.
– Ты не волнуйся, я позабочусь, чтобы мать с ребенком разместили в лазарете и хорошо кормили… Но это все, что я могу для них сделать. Мне по уставу не положено.
– Я знаю, – сказала Катя, не оборачиваясь. – Спасибо вам за Варвару. Она, конечно, девушка простая, но хорошая. Воровала, чтобы семью прокормить. А человек она добрый и честный. Муж помер от чахотки, осталась старая мать да сестры, не могла она их содержать. Она вам благодарна, всю жизнь на вас молиться будет.
– А ты?
Сергей тщетно пытался поймать ее взгляд, но девушка смотрела куда-то в сторону, избегая смотреть на него. Он осмелился повернуть ее за подбородок к себе и поймать ее взгляд.
– Я тоже благодарна вам. Я в вас ошибалась…
Ее щеки порозовели, и она опустила глаза, а он внезапно вспомнил о ее свидании с конвоиром.
– Если вы мне так благодарны, то, может, окажете милость, и вместо рыжего встретитесь со мной?
Он увидел, как она побледнела и отшатнулась от него.
– Я не могу! – прошептала девушка.
Граф почувствовал, как в нем закипает злость, словно волна нахлынуло бешенство.
– Почему? Он что, твой любовник?! Так знай, я не позволю вам встречаться здесь, на этом судне! Я запру тебя в трюм до самого прибытия. Мне не нужен бордель на борту. Валяться с мужиками ты сможешь там, в ссылке, но не здесь, не при мне!
Его глаза стали черными от гнева, он побледнел, на скулах играли желваки.
– Кто дал вам право говорить мне такие вещи? – Ее щеки снова запылали, а на глаза навернулись слезы.
– Не прикидывайся! Я видел, как вы беседовали сегодня днем, и слышал, о чем вы говорили. Сколько он обещал тебе за ночь? Я заплачу в десять раз больше!
Он больно схватил ее за руку и потянул к себе.
– Не смейте, слышите, не смейте так обо мне думать! Вы ничего обо мне не знаете!
Слезы потекли у нее из глаз, и она попыталась вырваться, чтобы закрыть от него лицо руками. Но он не дал ей этого сделать, заставляя смотреть себе в глаза, тогда Катя уткнулась лицом в его плечо и зарыдала.
– Ты что? – Офицер растерялся, несмело коснулся ладонью ее вздрагивающих, худеньких плеч.
– Вы же ничего не знаете, да как вы можете… – Слезы душили ее, и он почувствовал, как намокла от ее горячих слез его рубашка.
Графу стало невыносимо жаль это нежное, хрупкое создание, которое льнуло к нему всем телом.
– Так расскажи мне! – прошептал он. – Доверься. Я хочу все знать о тебе!
Он и сам не заметил, что его рука нежно ласкает ее чудесные волосы, а другая прижимает к себе, обнимая тонкую талию.
– Расскажи мне все.
– Хорошо, – прошептала она горячими губами прямо ему в шею, – расскажу. Я встречусь с вами сегодня вечером и все открою, но поклянитесь мне честью дворянина, что если вы не сможете помочь, моя тайна останется между нами.
– Я клянусь тебе! – У него кружилась голова от ее близости, запаха, пол уходил из-под ног, глаза затуманились, а сердце готово было выпрыгнуть из груди.
Девушка подняла к нему бледное личико залитое слезами.
– Зачем, я все это делаю, ведь вы погубите меня!
«А ты уже меня погубила!» – подумал он и с сожалением выпустил ее из объятий. Закрыв лицо руками, Катя выбежала из каюты. А он подумал о том, что ему уже все равно, кто она такая. Если он позволит увезти ее в Архангельск, то никогда больше не увидит. Эта мысль была страшнее, чем мысль о предательстве родины и даже друзей по оружию. Он должен помочь ей исчезнуть с этого корабля. Но как?..
Весь день Сергей не находил себе места в ожидании встречи.
Рыжего Ивана он отправил на помощь матросам. Тот, конечно, очень злился, не понимая – зачем ему выполнять ненужную, чужую работу, но отказаться не посмел. Время не двигалось, и Сергею казалось, что вечер не наступит никогда, а подлый оранжевый шар сегодня так и не закатится за горизонт. Еще ни одну женщину в своей жизни он не ждал с таким нетерпением.
Наконец разговоры на палубе начали стихать. От муки ожидания Сергею хотелось выть, он вышел на палубу и посмотрел на воду, словно в зеркало, – заходящее солнце окрасило ее в розовый цвет. Было тихо, стоял бриз. Заключенные спали на своих, набитых соломой, тюфяках. Он подумал о том, что никогда в жизни не мог себе представить, что встретит свою любовь на судне, а уж тем более – что это будет преступница, поправшая закон. Заговорщица, осужденная на пожизненную каторгу. Но он не мог себе представить, что через несколько дней им придется расстаться. Как отдать ее в руки правосудия, отправить на верную смерть? Разве сможет он жить с этим дальше?! Теперь он лихорадочно думал о том, как бы ему освободить ее, как устроить ей побег. Он мог доверять только своему брату и другу, он знал, что дороже родины для них только дружба, и что эти двое не смогут отказать ему и что-нибудь, да придумают. Правда, предстояло болезненное объяснение с Глебом, убедить которого будет труднее всего… Что ж, ему придется это преодолеть или он просто возьмет шлюпку и сбежит вместе с ней с проклятого корабля, который ему самому уже казался тюрьмой.
В этот момент он услышал легкие шаги. Обернулся. Она стояла перед ним бледная и дрожащая, как осиновый лист на ветру. Сергей посмотрел в ее глаза, и дух захватило – они горели таким же пламенем, как и его собственные. Казалось, воздух раскалился от скрестившегося взгляда голубых, нежных глаз с его угольно-черными.
– Я сошла с ума! – прошептала она еле слышно, не в силах отвести от него взгляд.
– Я тоже!
Он резко привлек ее к себе, его губы жадно нашли ее рот. Казалось, земля ушла у него из-под ног, а он сам раскололся на тысячи мелких горящих осколков и словно в пропасть полетел. Вот она, та единственная, с которой он испытал это. Испытал то, во что никогда не верил. Он дрожал всем своим большим телом, как мальчишка на первом свидании, его дрожащие пальцы зарылись в густую массу ее чудесных волос, которые вызывали в нем волну дикого восхищения. Он с силой прижал ее к себе. Губы девушки были мягкими и податливыми, тело так и льнуло к нему. Никогда ничего подобного он, взрослый мужчина с богатым в отношении женщин прошлым, не испытывал. По-мальчишески исступленно он терзал ее губы. Потом со стоном прижался жаждущим ртом к ее шее, щекам, глазам. Он подхватил девушку на руки и понес в каюту, коленом распахнул дверь, пронес через все помещение к койке. Возбужденный до предела, опрокинул ее на жесткий матрац. Его рука лихорадочно дергала тесемку у ворота ее платья. Наконец ему удалось распутать ее и быстро, нетерпеливо расстегнуть пуговицы. С благоговением он распахнул ворот и спустил грубую ткань, обнажая прекрасное тело до половины. Мужчина хрипло застонал, проводя кончиками пальцев по ее ключицам, плечам, наслаждаясь прикосновением к шелковистой коже. Хоть девушка и была хрупкой, но ее формы были просто восхитительны. Сергей несмело провел ладонью по ее груди. Не в силах дальше сдерживаться он снова жадно впился в ее губы. Ему хотелось овладеть ею прямо сейчас, немедленно, он чувствовал, как ее тело трепещет ему в ответ. Сергей посмотрел в ее широко распахнутые глаза и увидел в них страх.
– Ты боишься… Ты не хочешь меня… Ты… Ты просто боишься меня?
Она приподнялась и обвила его шею тонкими руками.
– Нет, это неправда! Я думаю о тебе с той самой первой минуты, как увидела. Я знаю, что это погубит меня, но мне все равно. Я хочу погибнуть в твоих объятиях. Мне страшно, потому что я… Потому что это все впервые. Все… – Она покраснела и опустила глаза. – И поцелуи – тоже, до тебя меня никто не целовал.
Он крепко прижал ее к себе. Как же он так оплошал?.. Впервые его интуиция и опыт подвели его. В порыве страсти он даже не заметил, как робко она отвечает на его объятия и поцелуи. Сергей отстранил ее от себя и посмотрел ей в глаза. Бездонные, синие, в них можно было утонуть.
Она обняла его за плечи и спрятала лицо у него на груди.
– Мне кажется, что я люблю тебя, – прошептала она тихо.
Еще никогда признание в любви не было таким откровенным и робким одновременно, и еще никогда не вызывало в нем такой дикой радости.
– Кажется или любишь?
Девушка посмотрела ему в глаза
– Люблю! Я еще никогда не чувствовала ничего подобного. Обними меня!
И он снова прижался губами к ее губам.
– Плевать на все! – шептала она ему в губы. – Пусть будет, как будет! Пусть уплывают! Я хочу быть с тобой.
Мужчина продолжал ее целовать.
– Кто уплывает? – спросил он, нежно гладя золотистые волосы.
Девушка закрыла глаза, наслаждаясь лаской, и тихо сказала:
– Пусть уплывают, я никуда не побегу. Я буду здесь, с тобой.
Так вот зачем все это, свидание и признания, внезапная так умело разыгранная страсть. Значит, побег. Вот зачем так ловко его окручивают. Любовный пыл тут же погас и его ослепил гнев и обида.
– Ты задумала бежать? – Мужчина отстранил ее от себя на расстояние вытянутой руки, чтобы видеть выражение ее лица, когда девушка начнет лгать и изворачиваться, – он уже не сомневался в том, что его хотели использовать.
Она кивнула.
– Но тебе незачем злиться! Через несколько минут они уплывут без меня. Я не поеду с ними. Пусть всего несколько дней, но я хочу провести их с тобой.
Сергей раздумывал ровно секунду.
– Рассказывай! – скомандовал он. – Кто ты?
– Я – никто, – грустно ответила Катя.
– Не нужно снова лгать, я знаю, чувствую, что ты не такая, как все они. Так кто ты? Ведь ты не простолюдинка, верно? Тогда скажи мне…
– Я – княжна Екатерина Павловна Арбенина.
Он ожидал чего угодно, но только не этого. Княжна! Подумать только. Хотя, это могло быть правдой… Он слышал историю о заговорщике Арбенине. Князь принимал в своем доме и давал кров иностранным шпионам. А так же помогал им в изготовлении и получении фальшивых документов. Продал свою родину за золото французского короля. Его застрелили при побеге. Неужели, у него была дочь? Об этом он не слышал…
– Так ты – дочь того заговорщика? Я слышал о нем, но никогда не знал, что у него была дочь.
– Да, он мой отец, хотя мне и безумно стыдно это осознавать. Я – дочь человека, в чьих грехах после его смерти обвинили меня и заперли в монастырь.
20 ЛЕТ ТОМУ НАЗАД
Князь Арбенин не отличался особым благородством и всегда слыл коварным и подлым человеком. У него была плохая репутация забияки и картежника-шулера. Правда, Бог не обидел его внешностью. Он был хорошо сложен и отличался смазливой красотой, от которой так млели женщины при дворе. Он наслаждался их вниманием, менял их, как перчатки и не брезговал их деньгами. Но однажды с ним случилась то, чего он никак не ожидал. Он влюбился. На очередном балу Павел Владимирович встретил Дарью Ивановну Ольшанскую и был сражен ее красотой, нежностью и наивностью, скромностью и образованностью. Их свадьба состоялась против ее воли – Ольшанский был должен Павлу Владимировичу денег, и последний ловко использовал это, пообещав старику забыть о долге. Венчание состоялось почти сразу – через месяц после знакомства, а спустя некоторое время имение Ольшанских сгорело при пожаре, погибли родители Дашеньки. Власти были уверены в поджоге, но виновного так и не нашли.
Надо отдать должное князю – с женой он обращался хорошо, одаривал подарками и вниманием, в общем, вел себя по отношению к ней, как обычный влюбленный мужчина. Но, к несчастью, Дарья оставалась по отношению к нему все так же холодна, и вскоре, устав от упрямства жены, Арбенин вернулся к прошлой жизни, правда теперь он раз в неделю исправно посещал родное поместье, – для исполнения супружеских обязанностей в надежде, что жена забеременеет и тогда изменит свое отношение к нему. Но долгожданной беременности все не было. И теперь Арбенин с чистой совестью заводил романы на стороне. Во всех его начинаниях и интрижках участвовал его лучший друг – Петр Николаевич Потоцкий, такой же повеса и хитрый лис, как и он сам. Их обоих связывали карты, оргии и общие женщины. На то время Потоцкий овдовел и у него рос сын, всецело порученный нянькам и мамкам. Разгульная жизнь привела к тому, что кошельки обоих друзей начали быстро худеть и вскоре опустели, заставив обоих друзей влезть в долги.
Особым патриотизмом они не отличались и были легко завербованы французским шпионом Франсуа Де Руа. Теперь в кошельки Потоцкого и Арбенина потекли деньги. Оба вращались при дворе, оба имели возможность информировать француза, за что получали отнюдь не мало. Далее все усложнилось и Потоцкий, который носом чуял войну с Пруссией, занялся изготовлением фальшивых документов; затем начались облавы и обыски иностранцев… После приказа об аресте Де Руа нашел убежище в доме Арбенина, откуда по фальшивым документам планировал бежать за границу.
И тогда произошло то, чего Павел Арбенин не мог себе даже представить в страшном сне. Между его юной женой и французом возникла страсть, о которой сам князь даже не подозревал. А слуги, которые не жаловали хозяина, молчали, храня верность молодой госпоже.
Француз исчез через несколько месяцев так же внезапно, как и появился, и больше так и не вернулся. Павел тоже отсутствовал долгое время, а когда приехал в очередной раз, у Дашеньки уже был заметно округлившийся животик, но сама она нисколько не радовалась, а напротив – изменилась ужасно. У женщины был безумный затравленный взгляд, она боялась Павла до смерти, опасаясь, что кто-то из слуг выдаст ее. А сам князь был несказанно рад, казалось, он даже не замечал легкого помешательства своей жены, списывая все на ее нынешнее положение. Теперь он почти все время проводил дома, с Дашей, хотя та оставалась молчаливой и почти не разговаривала с мужем. Он задаривал женщину подарками, холил и лелеял, забросил даже игру в карты, пытаясь стать образцовым мужем.
А в доме готовились к рождению младенца. И он вскоре родился, точнее – она. Маленькая, золотоволосая копия отца француза. На князя было страшно смотреть. Он как раз вернулся из поездки, радостная новость обрушилась на него на пороге дома, но уже спустя несколько минут он вышел из спальни жены с бледным лицом и безумно вращающимися глазами.
А через несколько дней деревенские рыбаки выловили труп молодой хозяйки из реки. Она утопилась ночью, когда все слуги спали. Никто не слышал, как княгиня вышла из дома. Ее бы унесло быстрым течением реки, но тело зацепилось за коряги. На шее у женщины висел кожаный мешочек, в котором оказалось письмо. Прощальное, на французском, адресованное ее единственному любимому, который забыл о ее существовании.
Павел прочел послание в глубоком молчании, не отходя от лежащего на полу тела, которое он не удостоил даже взглядом, ни один мускул не дрогнул на его окаменевшем лице. Никто так и не узнал, что именно было написано в этом письме – по прочтении князь бросил то в камин. Затем резко обернулся и сиплым голосом прохрипел:
– Все вон!
После чего развернулся и ушел в библиотеку.
К телу жены он больше не подошел, и к ребенку тоже. За одну ночь после смерти жены Павел постарел лет на десять, поседел на висках.
Уже на следующий день после крестин он принес младенца в хижину деревенской знахарки Марты, которая славилась своим умением исцелять. Он вручил ей девочку прямо с порога.