Заветные сказки беспокойного болотного народца / Cherished Fairy Tales of Restless Marsh People
Собраны Ф.В. Кротовым в Мещерском краю Касимовского уезда Рязанской губернии / By F.V. Krotov
Published by Evgeny Torkanovskiy at Smashwords
Copyright 2011 Evgeny Torkanovskiy
Smashwords Edition, License Notes
This ebook is licensed for your personal enjoyment only. This ebook may not be re-sold or given away to other people. If you would like to share this book with another person, please purchase an additional copy for each recipient. If you’re reading this book and did not purchase it, or it was not purchased for your use only, then please return to Smashwords.com and purchase your own copy. Thank you for respecting the hard work of this author.
This book is available in print at most Russian online book retailers
От Составителя
В Мещерской стороне я оказался без особого дела. На пыльной привокзальной площади городка Н. были выставлены на продажу плоды местных садов и огородов. От нечего делать я подошел поближе, чтобы рассмотреть урожай и прицениться, хотя особой нужды в помидорах и яблоках из российской глубинки не испытывал. Однако мой скромный интерес был немедленно замечен, и огуречник дед Никита — как он тут же представился — выдал целую гору сведений метеорологического, географического и личного характера, обосновывавших уникальность предъявленных мне огурцов.
Удивленный такой словоохотливостью, столь нехарактерной для моих соотечественников (нечто подобное встречалось мне лишь на Украине, в областях бывшей Малороссии), а сверх того богатством и образностью речи, видимо, не подвергшейся телевизионному обрезанию, я начал расспрашивать, откуда и из каких мест попал в Мещеру сей персонаж. На что дед Никита недовольно зарычал и сообщил, что сам он коренной мещерский мужик. Его отец, деды, прадеды и прочие пращуры в этой земле похоронены. Жительство же он имеет в отдаленной, отрезанной от остального мира мшарами и переволоками деревне. Туда и Советская власть дошла только с двадцатилетним опозданием (видимо, уж некого было к тому времени доблестным чекистам сажать для выполнения сталинских планов, вот и начали лесных волков подчищать, сдавая хвосты за головы, а бедняков за кулаков), а уж прочие веяния и того позже. Деревня эта с простым названием Николаевка жила как полностью автономная планета, где все, что производилось, проживалось внутри.
По рассказу деда, доставка в деревню трактора была операцией, по сложности сравнимой с размещением советских ракет на Кубе. Два трактора благополучно утопли в окружавших деревню болотах на глазах нервно курящего высокого начальства. Но тогда еще большевики так просто не сдавались, и один трактор в деревню все-таки привезли для окончательного подъема сельского хозяйства. Там на дворе у одного из сельчан он и сржавел как памятник то ли духу и воле коммунизма, то ли глупости коммунистов, так как никто не решался выехать на нем за околицу.
В начале семидесятых деревня попустела, молодежь поехала в город, да там и сгинула. В деревне остались лишь несколько стариков, которые завершали свой жизненный путь, выживая так же, как и их отдаленные предки. Уехавшие в город в деревню не возвращались, и несмотря на дороговизну подмосковной земли ни один начинающий латифундист не был готов прокладывать тридцать с лишним километров дорог по местным топям и строить три моста через тихие летом, но бурные весной речки. Один лишь дед Никита в летние месяцы ходил за три реки в райцентр, продавая продукт своих огородных трудов. На обратной дороге он брал то, что в деревне производиться не может, но в хозяйстве требуется: соль и спички.
Нечего и говорить, что иной связи с людьми у обитателей деревни не было, а дед Никита воспринимался невыездными жителями практически как первый космонавт Земли, так как уже более 25 лет в деревню никто посторонний не приходил, а сами жители, если и перемещались, то только на деревенское кладбище.
На алкаша и сумасшедшего дед Никита не был похож, и я, соблазнившись приключением (еще бы, найти экологически чистый, нетронутый и уединенный уголок природы в каких-то ста верстах от Москвы), стал его упрашивать показать мне деревню. Однако несмотря на сердечность, дед стал отнекиваться и говорить, что мне там делать нечего, ни театров, ни музеев в деревне нет, а любителей и охранителей природы он на дух не выносит после того, как они у него отобрали сумку, сшитую им из змеиной кожи. Хотели даже деда оштрафовать за уничтожение краснокнижных змей, но в конце, пожурив, отпустили. Сумку свою он, правда, потом видел на вокзале у модной девушки, приезжавшей из Москвы. Видать, ей была нужней.
Напрягшись и вспомнив вторую специальность, а также гайдаевский шедевр, я стал уверять, что он меня неправильно понял, и я не эколог, а этнограф, и собираю фольклор, сказки, легенды, тосты, и в городке Н. я тоже по этому делу. Тут дед прямо посветлел лицом и сказал, что такой человек им и нужен, так как бабки мрут, а с ними уходит и знание обычаев, трав и обрядов. Так что через выходной он будет меня ждать на этом же месте в то же время и сопроводит до деревни. Только, предупредил меня дед, ехать нужно на месяц, меньше никак не получится. На работе у меня летом было покойно, и я, невзирая на слабые возражения жены, отправился в Николаевку.
История о том, как мы с дедом добирались до деревни и из деревни, заслуживает отдельной документально-приключенческой повести под названием «Космические мшары или где надо проводить тест на выживание». Я, правда, все тихо поражался деду Никите, как он еще мешок огурцов через все эти тернии тащит, пока не выяснилось, что, потеряв девять десятых урожая при первом выходе в люди, с тех пор огурцы он берет на продажу у трех бабок в городке Н.. Оказался дедушка с торгашеским душком или купеческой жилкой, уж не знаю, как правильнее по нынешним временам.
Этнографически же экспедиция оказалась для меня потрясением, открыв колонию русских людей, живущих рядом с цивилизацией и отдельно от нее, сохраняя язык, обычаи и предания пращуров. Надеюсь, что ознакомившись со сказками, вы также сможете ощутить восторг от открывшихся перспектив.
Я хотел бы перечислить здесь моих собеседниц-сказительниц, выразив им свою искреннюю благодарность за их усилия и память.
Николаева Варвара Степановна (баба Варя)
Николаева Агриппина Фомична (баба Груня)
Николаева Ульяна Карповна (баба Уля)
Николаева Степанида Никитична (баба Стеша)
Также хотел бы выразить благодарность своей жене Наталье, без помощи которой не состоялась бы моя этнографическая экспедиция.
Собранные сказки подверглись минимальной литературной обработке.
~~~~
Сказки
Кому сказки для развлечения, а иным для научения. Хоть и не всякое поучение исполняется, да хорошо хоть не забывается, совесть отяжеляет да задуматься заставляет.
~~~~
Содержание
Воздушный корень или откуда есть пошел болотный народец
Варвара-ворона или как люди крыльев лишились
Воздушный корень или откуда есть пошел болотный народец
С первым лучом красного солнышка просыпается и мелкая мушка, и всякая зверушка, да и мужик встает, за урок принимается. На утренней зорьке заката не увидать, но не может человек перестать гадать да наперед все рассчитывать, потому и ждет каждый раз свыше знамения, каково на сегодня предназначение. Но кто себе верен, тому любой день не в тягость.
В некотором царстве, в некотором государстве жил да был Игнат королевский сын, жил не тужил, сладко ел, крепко спал, с боку на бок переворачивался да покрякивал, а мед да киселя сами к нему в рот текли. И все было бы хорошо, да вдруг посуровело небо над царством-государством. Налетел, откуда ни возьмись, черный вихрь, и опустилась на землю тьма великая, ни зги не видать, ни воды не испить, ни землю не вспахать, слышен только повсюду конский топот да храп. Поднялся по всей той земле стон и плач, все тьму клянут да за разбой поносят.
Пришлось и Игнату-королевичу с печи сойти да на двор к людям идти. Вышел Игнат-королевич, осмотрелся, докуда взор простереться смог, тьме-хозяйке поклонился и решил слово молвить: «Братцы, раньше тьма в болоте Берендеевом стояла, да на свет белый не взглядывала. Коли теперь она к нам на двор пришла, то, видать, с болота ушла, и нет ее там боле. А я от отца да деда слыхал, что в Берендеевом болоте тьма корень воздушный скрывала. Кто тем корнем владеет, что ни попросит, все исполнится. Много великосильных богатырей пытались тот корень достать да в болоте-то темном и сгинули. Айда, братцы, тот корень достанем, а с ним и жить богато будем, и от тьмы избавимся».
Охотничков-то много с Игнатом идти не нашлось, кого тьма задержала, кто к жинке припал, да от бабьей юбки разве отобьешься, а кто и говорил, что в Берендеевом болоте отродясь тьмы не бывало, да и лучше жить под тьмой да на земной тверди, чем в хлябях болотных счастья рыскать.
Собрал Игнат рать не рать, а в поле играть: пришел Иван с вилами, Фрол с косой да Ефрем с ложкой. Стали все над Ефремом смеяться да подтрунивать: «Наш Ефрем один всех врагов победит, на испуг возьмет, как покажет ложку, так сразу враги поймут, что с голоду им пухнуть, супротив Ефрема у них и едоков-то нет». Но Игнат королевич в обиду Ефрема не дает, говорит: «Без Ефрема нам ни киселя похлебать, ни каши сварить. Ране мне все само в рот лезло, а теперь под тьмой еда без подсказки рот найти не может и лезет сослепу то в глаз, то в нос, то в ухо, приходится ей ложкой помогать. Без Ефрема мы никуда, не косой же и вилами в рот кисель пихать». Примолк народ, все к Ефрему ближе стать норовят, есть-то всем охота. Получили благословение от святых отцов, помолились на святые образа и поехали с Киян-града.
Долго ли коротко, едут охотнички и доезжают до развилки трех дорог. Стоит у развилки камень, на нем надпись «Прямо пойдешь, чужую смерть найдешь, ошуюю пойдешь, смерть найдешь от злата, а не от булата, одесную пойдешь, в болоте сгинешь». Стали молодцы судить да рядить, какую дорогу избрать. Иван говорит: «Надо прямо ехать, мы ж богатыри, и в поле выехали славы искать. Прямо, видать, опасность есть какая, или дракон, или разбойник знаменитый, мы его одолеем, и на весь честной мир прославимся». Фрол стоит, чтоб налево ехать: «Сами посудите, братцы, какой резон прямо идти, налево-то богатство обещано, верно, захватим казну разбойничью али царскую и будем, как сыр в масле кататься». Игнат королевич отвечает: «Нет, добры молодцы, мы направо ехать должны, там дорога к Берендееву болоту». Спорили-спорили, да не суждено, видно, было им договориться, поехал Иван прямо, Фрол налево, а Игнат королевич с Ефремом ложечником направо.
Едет Иван день, другой, видит, над полем вороны кружат, а посреди поля гора не гора, а туша огромаднейшая. Не оробел Иван. «Это, наверное, сильномогучий богатырь спит, сейчас разбужу его, и сразимся, я его одолею, будет он мне младшим братом названным, он меня одолеет, будет мне старшим братом, а станет ерепениться, полоню его и за три моря ворогу поганому продам», - думает Иван. Подъехал молодец поближе, а конь назад пятится, морду воротит. Хлещет Иван коня, а тот не с места. Слез богатырь с коня, вилами машет, голосом громовым кричит: «Эй, славный богатырь, просыпайся, выходи на честный бой». Только ему лишь вороны в ответ каркают да над полем кружат. Подошел Иван еще ближе, глядь, а это не человек вовсе, а огромный мохнатый таракан, то ли с голода, то ли от жары издох. «Это, что ли, и есть чужая смерть? Ну, ничего, - думает Иван. – Всем объявлю, что это я его одолел и землю от него и потомства его освободил. Будет мне и от людей почтение, и в мире слава». Исхитрился молодец, залез на голову таракана вдаль посмотреть, дорогу в ближнее царство за славой высмотреть, да под его весом не выдержали кости чудища, и провалился Иван внутрь таракана. «Как же мне теперь отсюда выбраться?» – думает добрый молодец. Стал он внутри таракана бродить да тыкать вилами во все стороны, чтоб дыру на свет божий пробить.
О ту
пору мимо ехала бой-баба Варвара со
своей ратью, из дальнего удачного похода
возвращалась. Видит бой-баба чудо чудное,
лежит в поле мохнатый таракан, то одну
лапу поднимет, то другую, то крыло
расправит. А это Иван внутри вилами во
все стороны машет, выбраться пытается.
А бабы, они завсегда тараканов не любят,
хоть гладких, хоть мохнатых, их от
тараканов прям сразу в дрожь бросает.
Свистнула бой-баба по-разбойничьему, и
всей ратью бросились на таракана. А что
таракану сделается? Стрелы в шерсти
мохнатой застревают, копья и мечи по
панцирю скользят, тут еще ус у таракана
отвалился и насмерть задавил десятерых
ратников бой-бабы. Озлилась Варвара,
кричит: «Несите факелы да огонь редкий
иноземный, сейчас от таракана и памяти
не останется!» Подлетела она на коне и
подожгла таракана сразу с четырех
сторон. Тут уж запылала тараканья шерсть,
панцирь, как дерево сухое, затрещал, и
сгорел таракан дотла вместе с Иваном.
Искал Иван славы богатырской да нашел
тараканью смерть.
Фрол, что левую дорогу выбрал, едет день, едет другой, едет третий день. Видит, в чистом поле дуб столетний стоит, а на дубу ворон сидит да каркает: «Кар-кар, кто богатства ищет, кто в поле рыщет, кто едет с косой, а сам босой?» «Это я, Фрол, сын купеческий. Ты, ворон, высоко летаешь, далеко поглядаешь, подскажи, где мне злато-серебро найти, как богатство обрести?» Ворон предлагает: «Отдай мне, Фрол, коня, а я тебя взамен в Золотое царство донесу, будешь там на золоте спать, с золота есть, камни самоцветные без счету бросать». Почесал Фрол затылок, с конем верным попрощался и полез ворону на спину. Ворон три раза крыльями махнул и принес его в Золотое царство. Слез Фрол с ворона, ходит, дивится – все в том царстве золотое, деревья золотыми листвями шумят, на золотой траве-мураве золотые цветы распускаются. Ворон говорит: «Я обратно полечу, а ты иди в царский дворец, наймись косарем, будешь каждый день золотой луг косить, будет тебе за то почет и богатство, но смотри, забудешь луг косить, выползет из травы некошеной змея огневая и ужалит тебя до смерти. Но ты о том никому не говори, иначе, как узнает народ, как ты сюда попал, придется мне тебя обратно нести к дубу столетнему». Поблагодарил Фрол ворона, обещал хранить тайну доверенную и отправился во дворец. Стал он царским косарем, и поставили его золотой луг косить. Показался Фрол царю, его величество к себе Фрола приблизил, за дочь свою царевну сосватал. Живет Фрол не тужит, на золоте спит, с золота ест, камни самоцветные без счета бросает. Одна забота — каждый день золотой луг косить.
Время
идет, коса у Фрола поизносилась, о золотую
траву–мураву истончилась. Нечем стало
Фролу косить, побежал он к царским
кузнецам, сковали ему косу золотую, да
ей косить несподручно, о траву-мураву
сразу тупится. Фрол, однако, про змею
помнит, руками траву рвет, да ножом
режет. Исхудал совсем от такой заботы
да от работы. Царевна-жена ему советует:
«Брось ты, Фрол, косить, не царское это
дело, скоро батюшка помрет, надо будет
царством управлять». «Не могу», - Фрол
отвечает и снова на луг. Повелела тогда
царевна кузнецам, сделали они доски
золотые и, пока Фрол спал, весь луг
досками и покрыли. Наутро приходит Фрол
на луг, глядь, а травы-муравы нет совсем.
Повеселел Фрол и перестал на луг ходить.
Живет с царевной припеваючи, как сыр в
масле катается, на золоте спит, с золота
ест, камни самоцветные без счету бросает.
Через год иль два заехал он по какому-то
делу на луг, а посреди луга стоит золотой
цветок красоты неописуемой, видно, через
доски пророс. Забыл Фрол про все, сорвал
цветок, засунул за пазуху, чтоб царевну
удивить. У Фрола за пазухой цветок
раскрылся, вылезла из него змея огневая
и ужалила Фрола прямо в сердце. Так и
принял Фрол смерть от злата.
Игнат королевич с Ефремом ложечником направо поехали. Долго ли, коротко, через леса и поля, горы и реки привела их дорога к Медному царству. Царство то медным называлось, потому что все там было из меди, и деревья, и избы, и деньги. В Миргороде, стольном граде Медного царства, ворота медные блестят, издалека видны. Издревле богатый был град, но взяла его приступом бой-баба Варвара, все разорила, казну забрала да дракона одноглазого оставила город стеречь, всех впускать, да без оброка никого не выпускать, оброк собирать да ей раз в десять лет посылать. И много в городе уж народу собралось, кто не в силах дань заплатить. Есть им, сиротам, нечего, а из города дракон не пускает. Стон стоит и плач, а дракон вкруг стен городских похаживает, да на народ щерится, кто ему не по нраву, сразу глотает. Подошли наши богатыри поближе, глядят на эти чудеса медные, удивляются. Ефрем устроился под медной стеной, медную ендову где-то раздобыл и стал кашу варить.
У Игната королевича за людишек душа изболелась и решил он дракона наказать. Схватил свою сабельку булатную и бросился с драконом в смертный бой. Заревел дракон на королевича, но тот не оробел и отрубил дракону голову. Дракон к голове подскочил, поднял ее, когтем медным провел, и голова драконья на место стала, а Игната королевича дракон по колено в землю вогнал. Выбрался Игнат королевич, снова на дракона бросился, и в другой раз отрубил ему голову. Дракон голову подхватил, чиркнул медным когтем, голова на место стала. Рыкнул дракон на Игната и вогнал его в сыру землю по пояс. Еле-еле Игнат выбрался, криком кричит, товарища на помощь зовет. Наконец услыхал Ефрем слезную мольбу королевича, схватил ложку да кашей горячей из ложки дракону единственный глаз и выбил. Заревел дракон, застонал, ничего не видит, трет когтями глаз, а в глазу еще сильнее жжет. Игнат королевич подскочил поближе, изловчился и снес дракону голову вместе с когтем медным. Тут дракону и конец пришел.
Народ из города так и повалил, Игнат королевич и опомниться не успел, а Миргород пустой стоит. Ефрем Игната ругает: «И охота тебе было с драконом сражаться, ни добычи, ни славы ни на медный грош, еще и без каши остались». Легли они спать голодные да злые, а наутро снова в дорогу пустились.
Едут
сколько-то времени по дороге дале и
доехали до Серебряного царства. В царстве
том все кругом серебряное, и деревья, и
избы, и деньги. Подъезжают к Миргороду
Новому, стольному граду Серебряного
Царства. У того града все ворота
серебряные, и правит там двухголовый
дракон. Никак им того дракона не обойти,
не объехать. Ефрем Игнату и говорит:
«Теперь уж ты, королевич, погоди, ты свой
норов горячий показал. Нынче я вперед
пойду, а то у него головы две, и пасти
две, как бы он нас двоих сразу не пожрал».
Сварил Ефрем кашу знатную, да с ендовой
вперед и отправился.
Подходит
к дракону, кланяется и говорит: «Сварил
я тут каши знатной, хотел бы Вашему
драконьему великочестию поднести, да
не знаю, с какой стороны подходить, какая
голова старше, чтоб ее первой кашей
угостить?» «Ко мне подходи, - кричит одна
голова. - Я старше, у меня клык серебряный».
«Нет, ко мне, я старше, у меня рог
серебряный», - рычит другая. Начали
головы друг друга рвать да бодать, а
Ефрем рядом стоит да подначивает: «Вижу
рог серебряный, да не вижу клыка, вижу
клык серебряный, да рога не вижу». Одна
голова у другой рог сбила, а та у ней в
отместку клык выбила. Ефрем, не будь
робок, схватил рог с клыком, ендову
бросил и бежать кинулся, а дракон как
увидал, что ни клыка, ни рога нет, за
Ефремом бросился. Бежит Ефрем, зовет
Игната на подмогу, тот из засады выскочил
и отрубил дракону сначала одну голову,
а потом другую. «Видишь, - говорит Ефрем
Игнату, - по-моему, и с кашей остались, и
дракона одолели». Постучал Ефрем рогом
в ворота серебряные, ворота и отворились.
Ефрем снова рогом постучал, чтоб ворота
закрылись да людишки чтоб не поразбежались.
Заходят добры молодцы в город, хоромы
стоят всюду из камня серебряного, сады
цветут серебряными цветами заморскими.
Народ Игнату с Ефремом кланяется, дорогу
в драконий дворец показывает. Подходят
молодцы ко дворцу, а у дворца львы
серебряные на цепях пудовых сидят, рычат
и во дворец никого не пускают. Ефрем не
растерялся, клык серебряный львам
показал, они сразу легли и присмирели.
Взяли богатыри во дворце драконью казну
несметную, жемчуга да каменья самоцветные,
глядь, из самой дальней комнаты дворца
девица бежит. «Меня, Софью премудрую, -
говорит, - дракон у отца-царя с матерью
похитил, хотел на себе женить. Вы дракона
победили, иль меня отцу-матери верните,
иль возьмите меня в жены». Вздохнул
Ефрем, говорит: «У меня заместо жены
ложка-поварешка, а вот Игнату королевичу
как раз жена нужна царского рода, чтоб
ума-разума да терпения подбавить». На
том и порешили, сыграл Игнат королевич
с Софьей свадьбу веселую, забрали девицу
и казну великую и дальше в путь-дорогу
отправились. Перед отъездом Игнат щит
свой на ворота Нового Миргорода прибил,
чтоб всякий знал, кто граду хозяин.
Поехали добры молодцы дальше по дороге. Идет им навстречу калика перехожая, шуба соболья, да костыль пудовый золотой с рыбьим зубом. Игнат королевич милосерд был, позвал калику за стол, посадил одесную, начал спрашивать, где бывал калика, что видал, что слыхивал. А калика ему и отвечает: «О твоих, Игнат, подвигах слухами земля полнится, народ хрестьянский волнуется, куда ты дальше поедешь». «Мы едем в Берендеево болото за корнем воздушным, чтоб мед да киселя сами в рот нам текли по-прежнему», - говорит Ефрем. А калика перехожая им в ответ такую речь держит: «Эх, вы, добры молодцы да красна девица. Неужто охота вам в дороге смерть принять, уж сколько вы все ездите, все во тьме вкруг Берендеева болота кружите, все дороги истоптали, ноги посбивали. Может, еще и Золотое царство навестить захотели? Где ж вы видали, чтоб дорога езжая сама в мшару шла? Кто ж по доброй воле к болотному отправится? Чтоб в болото попасть, надо с дороги сойти, да по частолому пробираться. Пока вы по свету бродили да дорогу топтали, белка острозубица корень воздушный нашла и съела. Нет боле корня воздушного, не потекут киселя сами в рот. Теперь хотите - домой возвращайтесь, хотите – на казну богатую стройте себе град, правда, только в болоте тьмы и нет, а вокруг мшары тьма кромешная». Задумался королевич, а Софье-царевне к той поре надоело уже в дороге трястись. Она и говорит: «Прав калика, не тот славен, кто град завоевал, а кто его основал. Нет нам смысла во тьме оставаться. Построим сами златовратный град на болотных кочках, врагам на погибель, завистникам на язву. Назовем мы наш град на болотных кочках Володеймир новейший, прочнейший и главнейший, чтоб больше нам указов из-за моря да болота не присылали, мы до всего своим умом и сами дойдем». Так по слову царевны и сделали - основали болотное царство-государство. Белку ученую острозубицу вскорости отловили да в клеть посадили, народ в город белокаменный потянулся от тьмы сбежать да на белку посмотреть, а по смерти белки бельчата пошли, народу для развлечения, королевичу для обогащения. Стал королевич жить-поживать, добра наживать, и Софья царевна, и Ефрем завсегда при нем. Но королевич про воздушный корень никогда не забывал, нет-нет, да вздохнет, как вспомнит, как мед да киселя сами в рот текли, и все потомки его болотные беспокойство сохранили о воздушном корне в мечтаниях.
~~~~
Желудевое счастье
Край наш хоть и болотный, но разными деревами да кустами изобильный. Инда и скрутишься по грибы, а глядь, где была тропинка прохожая по топи зыбучей, теперь непролазный бурелом. То от ветров перелетных ли, от старости ли выкорневалось дерево горемычное – осина болотная, и за собой увлекло все деревца да кусты помолодше, что под его кроной обретались. А много ль этим деревьям надо? Корни на мшаре глубоко пустить невозможно, гнить начинают, у всех растений корни поверху стелются. Раз у нас мужики на спор втроем саженный дуб повалили. Для дубов у нас промысел известный – коли дуб в болото упадет и пролежит в жиже болотной сто лет, такой дуб, ежели его достать, становится твердый, как железо, и время его не берет. Зовут такой дуб мореным, оттого, что в болоте его морили, да он не сгнил, не сплыл, а из болота выбрался. Ране край наш славился досками струганными из мореного дуба. Из тех досок делали кабинеты, что иноземным королям да князьям не зазорно было в светлице иметь, а у кого сума потолще, тот из мореного дуба не токмо мебеля, но и полы со стенами отделывал. Гостей со всех областей за тем мореным дубом в наши края страсть как много понаезживало, да и у нас охотничков было вдосталь. Так и свели понемногу дубы, хотя бают, что не одни людишки, к наживе жадные, в том виноваты.
Дубы наши даром, что мореные, да болотные, росточком хлипки, сил от земли набраться не могут, чать, на кочках да жидкой грязи растут. Но гордыни им было не занимать. Вечно кичились своим имением да молодых дубков и желудей поучали: «Вы, молодь зеленая, сами не разумеете, как вам в жизни повезло. Вы из рода мореных дубов, а все окрест ваше отечество, где отцы, деды и прадеды ваши росли и морились и славу нашему племени составляли. Лучше жизни и быть не может, чем на родном болоте». Дубки молодые и желуди внимали с почтением. Были, однако, в лесу и неуважительные сороки, которые, заслышав такие разумные речи, начинали трещать да прихохатывать: «Вот уж повезло, так повезло – в жиже болотной родиться, за большими дубами солнца не увидать, листа не пустить, а потом в той же грязи и сгинуть бесследно. Эвон, за речкой дубрава, там дубы богатыри, не чета болотным коротышам, на твердой земле стоят, в небо кроны поднимают». «Кыш, пустомели, - размахивали сучьями заслуженные дубы. – Что там за дубы! А мы мореные, самим Богом избранные».
Слушал это молодой желудь и весь переполнялся гордостью за племя свое дубовое, за отечество болотное. Мечталось ему, как и другим желудишкам, вырасти в большой дуб, пролежать сто лет в мшаре и попасть за речку, увидать иные края, перед прочими дубами погордиться, каков он есть – мореный. Больше всего на свете боялся желудь птицу-сойку. «Сойка – самая наивреднейшая птица, - учил набольший дуб. - Желуди пожирает, не дает им в землю упасть и дубками нашими мореными взойти. Но бывает и хуже. Вон дубы заречные, откуда появились? Это у сойки от обжорства несварение случилось, пара-тройка мелких желудей через всю сойку прошли, а когда сзади у ней вывалились, то взошли дубами, что нынче за рекой стоят, но происхождения своего по сию пору стыдятся». Смеялся молодой желудь с остальными желудишками над заречными дубами и еще больше своим отечеством гордился. Молодые-то дубки смеялись потише, они-то знали, как тяжко в болоте корни пустить да хоть лучик солнца за большими деревьями увидать. Но молодой желудь ничего пока не знал.
Долго
ли, коротко, но наступил день, когда
прилетела птица-сойка за желудями. Как
ни махали взрослые дубы сучьями, сойка
и глазом не повела, клювом не щелкнула,
стала по веткам скакать, да желуди
клевать. Молодой желудь весь от страха
затрепетал и попытался листочком дубовым
прикрыться, но тут увидел совсем рядом
толстый блестящий клюв. «Вот и кончилась
жизнь моя беспечная во младости да
неразумности, не стать мне мореным
дубом, не лежать в мшаре в покое и холе,
чрез сойкино чревоугодие погибаю.
Прощайте, братья», - только и успел он
прошептать желудям-соседям по ветке.
Сойка, однако, уже насытилась и пребывала посему в настроении благодушном и неспешном. Устроившись на ветке поразвалистей, принялась она желудь расспрашивать, каких он кровей, что такой блестящий да здоровый вырос. Желудишка от нахлынувшей спеси весь перекособочился и изрек: «Я из рода дубов мореных, мы ж на весь белый свет долголетием и крепостью славимся». «Что ж, по нраву тебе жизнь среди кочек в трясине да в болотной гнили?» - продолжила сойка. Обиделся желудишко за отечество свое болотное, да сгоряча сойке все и выложил, и про знатный свой род, и про сойкины дела неблаговидные, да и про дубов заречных худое происхождение не забыл прибавить. «А и что, - думает. – Мне терять нечего, и так, и так в сойкин зоб». Сойка поначалу оторопела, а потом как расхохочется. «Говорила мне бабка моя, что вы, дубы, вруны да болтуны, да я молодая была, глупая, старухе не верила, думала, из ума она выжила. Как же дубы могут врать, то ж не ивы плакучие, не липы цветистые. Ан нет, оказывается, права была старая. Кроме нас, соек, ведь дубы и посадить некому. Ты-то, небось, в россказни веришь, что где уродился, там и пригодился, с ветки на землю упал и сразу дубочком пророс. А по правде, какой желудь на голую землю упал, тот сразу пропал, морозом побитый да червем подточенный. Мы же, сойки, что съедаем, а лучшие желуди хороним в земле, в местах укромных, откуда они, перезимовав в тепле и неге, весной дубочками и прорастают. Так-то дубравы появляются».
«А как же на болоте дубы выросли? - с обидой воскликнул желудь. – То ж не птичье разумение, а высший промысел». «Какое уж тут разумение, - вздохнула сойка. – Прабабка моя молода была да умом не разжилась еще, из заречной дубравы сюда прилетела, чтоб желуди на черный день схоронить так, чтоб ни одна живая душа не нашла. А потом и сама места укромного найти не смогла, известное дело – мшара, кочка на кочку похожа, да еще одна в трясину опускается, другая поднимается. Вот и вышли не дубы, а так, шелупина». Надломилось что-то у желудишки в душе. Тут и взрослые дубы листами трепетать перестали. А набольший дуб надселся, да вдруг из болота комлем вверх вывернулся. Чвыркнула трясина глухо да уныло и утянула дуб в себя.
«Да ты на меня погляди, желудишко, как же я, по-твоему, целиком желуди глотаю. Они ж у меня поперек горла станут», - продолжала птица. Расстроился желудишко, кругом ведь права сойка, а за отечество все равно сердце болит. А сойка стрекочет: «Эй, ты, пустобрех, полезай ко мне в клюв, отнесу тебя на землю богатую, солнцем упрелую, ручьями чистыми орошенную. Много ль тебе корысти в болотной грязи сгнить да неба ясного не увидеть?» «Дак ведь это ж мое отечество, здесь и родители мои лежат, и вообще как же мне на другое место перебираться?» «Эх, ты, а клюв на что? Ведь и заречная дубрава не просто так появилась, предок мой в клюве желудь принес и схоронил в место чистое и взгляду приятное. А теперь вот дубрава стоит молодецкая».
Согласился желудишко скрепя сердечко свое дубовое. Но быстро на земле твердой опомнился и всем деткам своим желудям заповедал, что родина там, где тебе уютно да расти приятно, а не там, где всю жизнь сохнуть надобно.
Вот и говорят у нас старики, что захирели наши остатные болотные дубы от разочарования в своей болотной родине, ну, а мы, людишки простые, ничего, живем хлеб жуем, а калачом брезгуем.
~~~~
Гидра стоглавая
У нас, у болотного народца, чародейство да колдовство издревле в почете, хоть взять в нашей деревушке, к кому ни зайдешь, та бабка приворожить умеет, эта травы да яды знает, иная и проклятие наложит, ежели что ей не по нутру. Ну и как иначе, чать на болоте живем, с кикиморами да лешими не по своей воле каждому инда встретиться придется, а когда и позвать или отпугнуть. Но было так не всегда. Изначала народец был наш добрый да наивный, до колдовства да волшебства не охочий.
Властвовал над болотом нашим в былые годы царь Иван Горох. Грозный был царь, да, видать, прогневил чем-то Господа и наслал Господь на наши земли за его прегрешения (хоть и не один он грешил, а и нам за ним пришлось маленько греха на себя принять) чудо смрадное и ужасное – гидру стоглавую. Приползла гидра из иноземных стран, в дальней мшаре залегла, лежит, от злости раздувается, дыхание ее ядовитое по всему болоту веется. Кто один раз от ее духа почуял, у того разум ослаб, кто два раза дыхнул, тот свое имя позабыл, а кто три раза с нею встретился, из того и собственный дух вон. Царь Иван Горох такое поношение государственного достоинства терпеть не мог – ежели каждая гидра может без его высочайшего позволения в собственном его болоте валяться, то и подданные, и супостаты иноплеменные смогут, что хотят, делать.
Повелел царь стремянному боярину с думским дьяком посольского приказа (гидра же чудо не болотное, а заморское, по-нашенски не разумеет) отправиться к гидре с царским указом немедля покинуть государственные пределы и боле в наши мшары не ходить. А коль не захочет по-хорошему указу подчиниться, пригрозить ей плетьми, колесованием и четвертованием. Боярин да дьяк не больно хотели к гидре в пасть ехать, но с головой расстаться тем паче охоты не было. Сели товарищи на добрых коней, да и, не сговариваясь, взяли для гидры обманки: боярин рыбки соленой, чтоб гидре бросить, ежели она пасть раскроет, а дьяк хлебца ржаного кус на тот же случай припас. Приехали царские послы на болото, залезли на кочку посуше да повыше, развернул дьяк по слову боярскому указ царский, а гидра к ним лишь одну голову повернула лениво, да и дохнула. У боярина с дьяком разум и вон. Читают они царский указ, и кажется им, что для них он писан, что им, а не гидре, надо немедля государственные пределы покинуть и боле не возвращаться, а иначе плети, колесование и четвертование. Подхватились товарищи и с мшары вон. Стали в иных землях жить широко, проживать царские милости, а нет-нет и придется им селедки с ржаным хлебцем отведать, тут и всплакнут, а о чем плачут, и сами не знают. А гидра пуще прежнего разошлась, лежит, смердит, не проехать, не пройти, народец болотный изводится.
Как
узнал царь об отъезде стремянного
боярина с дьяком, осерчал, всех бояр с
дьяками на цепи вместо дворовых собак
посадил, а к гидре отправил полк
стрелецкий, чтобы гидру приструнить и
во дворец под конвоем привести. Полк
был гвардейский опытный, царю преданный,
хоть воевать с врагами иностранными и
не ходил, зато оброк с болотного народца
собирал исправно и на плацу такие маневры
показывал, что любо-дорого посмотреть,
послы иностранные с тех маневров в
обмороке уезжали и сейчас в свои столицы
письма слали, что с Иваном Горохом шутки
плохи. Барабаны бьют, трубки дудят,
штандарты развеваются – это полк
стрелецкий по болоту шагает. Мшара,
правда, для маневров не сильно подходяща,
половина стрельцов утопла, пушки с
пищалями в болоте завязли, но те, что
добрались, на гидру копья наставили и
ну ее понукать, что кобылку крестьянскую.
А гидры не лошади, они такого обращения
не терпят. Повернула гидра три головы,
да пошипела что-то по-змеиному, и стрельцы
разума лишились. Сабли побросали, по
болоту бродят, аукают, хороводы водят
и венки плетут. Гидра на них глядит, в
сто глоток хохочет, от хохота раздулась
еще сильнее. Уже никак ее не обойти, а
народец болотный страдает.
Как узнал царь от проезжих людей, что с его наилучшим полком сделалось, как увидал хороводы стрелецкие, пуще прежнего разгневался на такое поношение его царского достоинства. Издал указ, чтоб собрали всех, кто может меч да копье держать. Ну, те, кто спрятаться не смогли, собрались. Царь тут, правда, на ополчение посмотрел и воевать с гидрой одумался. А ну как узнают иноземные короли, какие у него в деле бойцы, так и попрут со всех сторон на его владения, так и разнесут царство болотное по лоскутьям.
Велел царь митрополиту с попами собираться и крестным ходом идти к гидре молить об от иноземного чудища избавлении. Не хотелось попам в пасть к чуду-юду идти, но царь пригрозил в магометанство все царство обратить. Собрались духовные люди и с песнями да хоругвями к гидре двинулись. Но разве гидру крестом животворящим соблазнишь? Что для хрестьянского народа святыня, для нечисти забугорной искус и поношение. Напустила гидра смраду, и монашество святое разума лишилось, и все поперепуталось, где митрополит, где монах простой, где святой отец, а где диакон, сами не поймут. И как почли они промеж себя драться, один кричит: «Я митрополит», другой: «Я митрополит». В раскол вошли и смертным боем друг друга бьют, хоругвями святыми, как простыми кольями, машут, никак примириться не желают. Вслед за попами в ссоре и народ в раздоре.
Совсем
царь закручинился, видит, царство, отцами
завещанное, на глазах гибнет. Позвал
тогда дочь свою Марью-царевну, говорит:
«Доченька моя милая, делать нечего, иди
к гидре стоглавой в полон, пусть тебя
забирает да царство наше покидает, а
иначе все мы живота лишимся. Ты ей от
меня обещай каждый год по девице
выдавать». Попрощался царь с дочерью,
слезами отцовскими умыл, в парчу и шелка
обрядил, каменьями драгоценными украсил
и в путь отправил.
Но
гидра стоглавая молодыми девицами на
выданье не интересуется, нежному
воспитанью не обучена, дыхнула смрадом,
и девица вместо королевича заморского
за Федота-стрельца замуж выскочила,
детишек нарожала и зажила. А гидра все
пухнет и пухнет, того и гляди, все болото
заполонит.
Зовет царь тогда скомороха любимого, Всеслава тароватого. «Всеслав Иванович, ты и медведей плясовой учил, и осла азбуке, вымани гидру стоглавую из болота нашего, а я тебя по-царски награжу». «Что ж, ты, Ваше величество, по отчеству меня величать изволили, когда уж и от отечества одни пеньки-угольки остались. Знамо дело, как нужда великая, так «Всеслав, выручай». Для такого дела дай ты мне, царь-батюшка, сто быков отборным пшеном кормленых, да двести телят молоком поенных, да триста гусей со всех областей, да десять бочек вина заморского мальвазейного, и я тебе гидру к службе приставлю, в град-столицу приведу». Царь уж на все согласен был. Выдали Всеславу, что требовал, и отправился он к гидре. Залез на кочку и ну ей в пасти еду кидать и вино лить. Гидра гусей да телят глотает, быков пожирает, а сама все меньше и меньше становится, Всеслав-то догадался, что она с голоду пухнет, да смрад идет, оттого что у ней в желудке ни зайца, ни утки. Наелась до отвала, ей и горя мало, Всеслав ее на длинный поводок и к царю на доклад поволок. Он с гидрой идет поспешает, а впереди его донос поспевает, что мальвазейного вина Всеслав две бочки сам выпил, а двух гусей прохожей девице поднес. Пришел Всеслав и его в кандалы, чтоб царь разобрался, кого куды, а гидру в подвал мышей ловить. Царь больно в ту пору занят был, послов заморских с поздравленьями принимал. Ну, гидра-то на мышах долго не протянула, опять пухнуть стала да смрадом потянуло. Тут все снова про Всеслава вспомнили, велел царь его расковать, чтоб он мог к гидре в подвал залезать. Велел Всеслав ставить во дворе котлы медные, в них варить да пряжить курят с гусятами и гидре в пасти бросать, а допреж в каждого куренка и гусенка медную деньгу класть. Сам же Всеслав рот замотал, да и в склянку смрада гидрейского набрал и царю Гороху поднес под самый нос. Вдохнул царь и тут же подписал именной указ, что править заместо него будет теперь Всеслав по прозванью Чародей, а сам он идет на войну с грибами да ягодами. Его с тех пор и не видал никто, а Всеслав стал болотным царем. Гидра от кушаний Всеславовых к всеобчему облегчению преставилась, ведь что нам хорошо, то немцу смерть. Смрад гидрейский еще долго в низинах да оврагах стоял, и повыползли оттуда лешие, да болотные, что и посейчас меж нами живут, но мы-то теперь от Всеслава Чародея не отстаем, кудеса творить и сами горазды.
~~~~
Болотные огоньки
Как вечер, в нашей деревушке тихо в каждой избушке. Как выйдешь на двор, глянь на небо, а звезд видимо-невидимо, и ясен месяц улыбается, то к земле склоняется, то рога в небо задирает. Но то, когда ведро, а как затянет небо тучами, так на двор хоть и вовсе не выходи – на два шага не видно ни зги. А коль уж нужда подопрет в такую погоду на болоте оказаться, таких страстей натерпишься, что иные седыми возвращаются. Представь, вдруг в тьме кромешной огоньки вдали затеплеются, и сердце сожмет к себе от жалости, так к людскому теплу прильнуть захочется, вспомнятся и родичи любимые, и даже к людям постылым в этот миг душа двинется. Многие те болотные огоньки видали, да за дальний постоялый двор принимали, но кто того постоялого двора искать пойдет, тот уже к людям не вернется. Ведь то не простой постоялый двор, а Стешки кикиморы, а она от себя не отпустит, пока все свое тепло, всю кровь горячую не отдашь, чтоб ее согреть. Но так было не всегда.
В стародавние времена жил в наших краях Герасим-молодец, сын купеческий. Силушкой богатырской его господь не обидел, к родителям был почтителен, но к ремеслу родительскому равнодушен – добротой да благочестием славу снискал. Уж как с ним родитель его покойный не бился, чтоб не загинуло с ним дело его купеческое, но так и помер, а Герасим, поделив наследство меж матерью, тремя братьями, да пяти сестрам выделив приданое, да церкви христианской десятину по обычаю, отправился по миру, людей посмотреть, себя показать, да судьбу пытать, жену найти, али богатства. Взял он с собой не меч, не копье, а оружие мирное, косу добрую. «С косой всегда людям нужен буду, а разбойникам подорожным коса без надобности, вот она завсегда со мной и останется», - рассудил Герасим.
Сел
Герасим на доброго коня, попрощался с
матерью и братьями, отцовской могиле
поклонился и отправился в дорогу дальнюю
с верой в судьбу многотрудную. Долго
ли, коротко, едет Герасим мимо поля
пшеничного. Глядь, сидит под березкой
красна девица, спит, рядом снопы стоят,
видно, работала да уморилась. Герасим
скорей с коня, косу хвать, и пошел косить,
а потом и снопы вязать, работает, себя
не жалеет.
Вот
уж и солнце садится, девица проснулась,
смотрит вокруг, поле все убрано, снопы
стоят ровно, один к одному. Подивилась
девица, говорит: «Выйди, добрый человек,
покажись, хочу тебя отблагодарить».
Никто не выходит. Девица и загадывает:
«Ладно, мы еще встретимся, помощник
нежданный, а вы, снопы, ступайте пока
сами домой». Снопы по слову волшебному
по дороге и зашагали, а один сноп на
месте стоит, не двигается. «Вот мы и
встретились, помощник негаданный», -
засмеялась девица. Делать нечего, Герасим
(а это он в снопе прятался) вылез,
поклонился, пред девицей повинился, что
на чужом поле без позволения работать
стал, а потом застеснялся, сразу на зов
не вышел. «Ничего, - говорит девица. –
Благодарна тебя я, друг любезный, что
ты за меня урок мой сделал. Меня звать
Стеша-вечная невеста, а тебя как?» Герасим
назвал себя, все свои приключения честь
по чести рассказал. «А что ж ты, друг
любезный, - спрашивает Стеша, - и за женой
тоже поехал? Неужто у тебя суженой дома
не осталось?» Смутился Герасим, ведь
был он дома обручен с детства с соседской
девчонкой Фроськой, да так они друг
другу, еще не поженившись, надоели, что
отправился он приключений искать
подальше от отчего дома и Ефросиньи,
освободив ее так от взаимного слова.
Стеша Герасимово смущение по-своему
истолковала. «Али ты, добрый молодец,
решил себе по жене во всех царствах
завести, чтоб везде сытому и пьяному
быть, да подолгу не гостить?» Герасим
про свое обручение все объяснил, как
мог, да у Стеши все равно сомнения
остались. «Поедем, друг любезный, к нам
домой, с сестрами тебя познакомлю, нет
у меня ни отца, ни матери, одна сестра
за солнцем замужем, другая за месяцем.
Мне уж тоже пора замуж, да и невтерпеж.
Много тут женишков езживало, да им всем
не жена, а девка в услуженье нужна. То
подай, да это принеси, а сами ни на ратный
бой, ни в хозяйстве не годны, им жизнь
покойная нужна. Да и все по сторонам
засматриваются. А я и сама беспокойная,
и мужа себе под стать хочу. Но где мужик
беспокойный, там он к бабам ко всем
ласковый, а мне такой, сам понимаешь, ни
к чему». «А по мне, - Герасим отвечает, -
главное, чтоб жена всегда со мной была,
верна мне была и любила так, чтоб я на
другую и глянуть не мог. А и в поле
воевать, и на поле орать я и сам могу».
Так за разговорами подъехали к дому, Стеша Герасима просит обождать во дворе, а сама в дом, чтоб сестер предупредить. Герасим по двору похаживает, на хозяйство богатое поглядывает, лошадям корму задал, коров подоил, уток да кур в птичник загнал.
Вдруг выходит на крыльцо девица красоты неописанной, вся в одежде серебряной, как к Герасиму повернулась, улыбнулась, так у молодца и сердечко заекало. «Проходи, милый друг, благодарны мы с сестрами тебе за помощь, дай тебя по обычаю в уста сахарные расцелую, поприветствую», - и сама к нему тянется. Герасим, однако, отвечает: «Благодарю тебя, красна девица, за твое слово доброе, но у нас нет таких обычаев, чтоб первого встречного в уста целовать. Я с дороги да работы притомился, весь в грязи да навозе. Истопи ты мне лучше баньку, я попарюсь да сестры твоей Стешки буду у тебя руку просить». Вспыхнула девица, нахмурилась, рукой махнула, и встала рядом с Герасимом баня изрядная, и натоплена, и воды наношено. Поклонился Герасим девице и в баню пошел.
Вышел Герасим из бани, душой слабый да распаренный, а его уж вторая девица дожидается, одежда на ней золотая, смотреть глазам больно, а и не смотреть мочи нет, такая краса ненаглядная. «Здравствуй, добрый молодец, проходи в избу, наши-то мужья еще с неба не вернулись, потешишь нас с сестрами разговорами да небылями своими». И глаза потупила, и просит: «Поддержи мой подол, а то по двору пойдем, все платье драгоценное в грязи будет». Герасим в ответ ворчит: «Прости, девица, я твою сестру Стешу сватать приехал. Негоже мне тебе, мужней жене, подол по двору носить, срамно». Потускнела девица и вместе с Герасимом в избу зашла.